манский экспорт рос так быстро, что к концу XIX века удивление англичан, смешанное с досадой, сменилось – по их собственному признанию – паникой. Англичане мешали немцам в Турции, а немцы им – в Южной Африке. И такие конфликтные точки множились, как сыпь: Дальний Восток, Китай, Стамбул и Багдад…
Расстояния на земном шаре оставались прежними, но резко выросли скорости перемещения людей, грузов, оружия и информации. Конфликт между двумя соседями мог возникнуть за тысячи миль от них и стать известен в столицах враждующих сторон не позднее чем через сутки. И раз уж Британская империя была всемирной, а Германский Рейх стремился к тому же, то и сталкивались они лбами постоянно.
Пангерманский союз был настроен решительно антианглийски (он, правда, вообще был настроен «анти-…» по отношению к любой стране, кроме собственной), а лондонская «Сатердей ревью» не менее категорично утверждала: «Германия должна быть уничтожена»…
Всё это так. Однако объективно главным империалистическим конкурентом и Англии, и Германии были все-таки Соединённые Штаты.
Конечно, Англия могла попытаться решительно ослабить Германию, столкнув её с Францией, но тогда она оказывалась один на один с Америкой, надежно защищённой океаном от военного нападения. А это означало в перспективе утрату Англией своего мощного статуса.
Конечно, Германия могла утверждать себя в Европе и далее силой меча. Но, в конце концов, она, оставаясь одна, проигрывала бы той же далёкой Америке, не растрачивающей силы в истощающей лихорадке войны.
Америка была за океаном. Германия же и Англия находились друг от друга на расстоянии почти вытянутой руки, почти пистолетного выстрела. Их конфликт мог легко перерасти во взаимное уничтожение. Вариант не самый разумный с любой точки зрения.
Увы, как раз разума (даже не гуманистического, а практического, дальновидного) у англичан и немцев не хватило, хотя они не раз вступали в переговоры и даже заключали временные соглашения. Однажды, 29 марта 1898 года, переговоры Джозефа Чемберлена с германским послом графом Паулем фон Гатцфельдом проходили в… лондонском доме банкира Ротшильда. Но это ничего не меняло в главном – европейскую ситуацию постепенно продвигали к войне на территории Европы, уже и подзабывшей, что это такое – война.
И мог ли Ротшильд быть искренним в роли миротворца? Он мог лишь играть эту роль, играть, как актёр. Всё объяснялось здесь тактикой, а не стратегией извлечения прибылей.
Ротшильды – это южноафриканская золотая и алмазная промышленность. Крупный бирмингемский промышленник Джозеф Чемберлен – второе лицо в кабинете после премьера Солсбери – был связан с ней же. Значит, волей-неволей, с теми же Ротшильдами.
Лорд (лорд, читатель!) Ротшильд стал покровителем безжалостного энтузиаста «империи желудка» Сесиля Родса и одним из основателей Британской южноафриканской компании. Это было чуть ли не государство со своим знаменем, гербом, почтовыми марками. Но коммерческой «империи» Ротшильда мешала независимость бурских республик. На бурский Транасвааль и его президента Крюгера давили как политически, так и силой оружия.
У Германии на Африку был собственный расчёт, и Вильгельм II поддерживал буров. Его приветственная телеграмма Крюгеру после неудачного набега англичан на Трансвааль наделала в Европе много шума. «Нация никогда не забудет этой телеграммы», – восклицала английская «Morning Post», как будто Вильгельм поздравлял не людей, отстоявших свою свободу, а поработителей.
Но в тот момент Ротшильду надо было срочно договориться с немцами, и его компаньон-министр Чемберлен оказывался отличным вариантом. Тем более что дело сходилось клином не на одной лишь Африке. Интересы акционера «Королевской компании Нигера» Чемберлена конфликтовали с французскими колонизаторами, которые мешали и немцам. А, кроме того, ближайший союзник Чемберлена в кабинете, герцог Девонширский, был обеспокоен состоянием Китая, потому что на китайском рынке оперировали текстильщики Ланкашира, а в этот текстиль были вложены капиталы герцога. Положение же Германии в Китае было очень прочным.
При таком переплетении корыстных интересов врéменные союзы были неизбежны, и такие «высокие государственные соображения» не могли не быть приняты во внимание министрами то ли Его Величества короля, то ли Его Могущества Капитала. А это придавало «высокой политике» и «высшим государственным интересам» дополнительную многозначность и противоречивость.
Например, в начале XX века Родс и Ротшильды решили-таки провести и провели победоносную войну с бурами. Но теперь Германия отнеслась к этому спокойно.
Почему?
Да потому, что «в обмен» английские финансовые воротилы не возражали против планов «Дойче банк» и германского правительства построить Багдадскую железную дорогу и усилить германское влияние в Турции.
Немец Сименс едет в Константинополь-Стамбул с дочерью, а за компанию с ними едет и дочь Джозефа Чемберлена. 10 марта 1899 года в Берлин приезжает злейший враг буров Сесиль Родс, а кайзер Вильгельм благосклонно его принимает…
НИЧЕГО особенно нового здесь, впрочем, не было. Эгоистичность собственнических «верхов» была от них неотделима испокон веку. Менялись только масштабы возможностей для этой эгоистичности. Римский патриций был не менее жаден, чем Джозеф Чемберлен или Ротшильды, оседлавшие все европейские столицы. Однако возможности удовлетворять свои необузданные вожделения у римской элиты были неизмеримо меньшими, чем у элиты нового времени. Не могли тягаться с Ротшильдами, Ротштейнами, Родсами и Рокфеллерами и все коронованные Людовики и Карлы XVII и XVIII веков. Так что новые масштабы изменяли общество неузнаваемо. Стратегическая цель не изменялась – постоянная и максимальная выгода. Тактические средства тоже оставались прежними – врéменные союзы. А вот стратегическое средство вырисовывалось ранее небывалое: Мировая война.
И достаточно скоро.
Точный взгляд увидел её раньше, чем к мысли о ней пришёл сам Капитал. 15 декабря 1887 года Энгельс написал в Лондоне слова, которые Ленин назвал через тридцать лет пророческими. Что ж, не во всех, но в основных предвидениях Энгельс был действительно научно точен: «Для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это была бы война невиданного ранее размера, невиданной силы. От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу. Опустошение, причинённое Тридцатилетней войной, сжатое на протяжении трёх-четырёх лет и распространённое на весь континент, голод, путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите, крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, крах такой, что короны дюжинами валяются на мостовой. Такова перспектива, если доведённая до крайности система конкуренции в военных вооружениях принесёт, наконец, свои неизбежные плоды. Вот куда, господа короли и государственные мужи, привела ваша мудрость старую Европу».
Это были не наивные причины Дебидура – «честолюбие какой-либо династии или необдуманный порыв народа», а проникновение в суть. И проникновение тем более выдающееся, что серьёзный англичанин Генри Ноэл Брейлсфорд даже в марте 1914 года в книге «Война стали и золота» писал: «Эпоха завоеваний в Европе закончилась; и если не считать Балкан и, может быть, окраин Австрийской и Российской империй, то можно с максимально возможной в политике достоверностью сказать, что границы наших современных национальных государств установлены окончательно. Лично я полагаю, что между шестью великими державами не будет больше войн».
Что же, «ура» Энгельсу?
Безусловно, но…
Но Энгельс был несправедлив к Германии: никакая война, кроме всемирной, была уже невозможна и для Англии, Франции, а особенно для Америки. Энгельс скончался 5 августа 1895 года и, верно спрогнозировав будущую мировую войну, просто не успел стать свидетелем бурного роста американской индустриальной мощи, которая быстро изменяла былой мировой политический «расклад». В результате выходило так, что к началу XX века не Германия стремилась к войне в первую очередь.
Зато неумно лезла в мировую свару царская Россия, но она лишь дополняла общую картину. Хотя у России была и лишь ей присущая особенность: она заведомо рассматривалась как «серая скотинка» для «убоя». А старались для этого многие.
Скажем, в российской исторической традиции Витте считают фигурой крупной и патриотической. Ссылаются при этом и на Ленина, хотя вот точная оценка Лениным деятельности Сергея Юльевича: «Блестящий бюджет Россия уже видала (при Витте). Тоже была «свободная наличность», тоже было хвастовство перед Европой, тоже усиленное получение займов от европейской буржуазии. А в результате? Крах».
Крах – слово точное. Перед войной, в 1914 году, России только для оплаты французским пайщикам очередных купонов займов требовалось полмиллиарда франков в год! Для того чтобы расплатиться, организовывались новые займы. Проценты нарастали на проценты, частные французские банки снимали свои комиссионные, французская пресса, рекламировавшая займы, – свои. Общая сумма долга России Франции достигла 27 миллиардов франков…
А до народного хозяйства России денег доходило немного.
Да и хозяйство-то было не впечатляющим, что бы там кто ни говорил о мощном-де «прогрессе» России в начале XX века. В 1988 году в Нью-Йорке была опубликована брошюра Бориса Бразоля «Царствование императора Николая II в цифрах и фактах». Автор пытался доказать, что после революции Россия оказалась якобы в упадке: даже железных дорог строили всего по тысяче километров в год, а при царе – по 1575 километров!
Но в 1917 году эксплуатационная длина железных дорог в России составляла 70,3 тысячи километров, а в 1945 году – 112,9 тысячи километров. За двадцать пять лет после гражданской войны и Великой Отечественной войны средний годовой прирост составил более 1600 километров в год. И это – не считая подъездных путей промышленных организаций и предприятий.