Об этом свидании писали не раз, но подлинные его детали явно остались только между двумя основными фигурами Бьоркского рандеву. С другой же стороны, о Бьорке хотя и писали неоднократно, но без понимания того, что же тогда произошло и почему.
Так каким же был смысл Бьорке?
Вряд ли можно разобраться в этом вопросе, если предварительно не посмотреть на мировую политику начала XX века… А она представляла собой хотя и ещё неустановившийся окончательно, ещё незрело противоречивый в частностях, однако уже единый в главном процесс, который скрыто, но напористо организовывал во всех странах одновременно наднациональный Мировой Капитал, объединившийся в своего рода «Золотой Интернационал».
В первые годы XX века расстановка фигур будущей Большой Игры Живыми Солдатиками определилась почти окончательно. Была избрана и новая штаб-квартира Капитала – неуязвимые территориально и геополитически Соединённые Штаты. Да, пока что между Америкой и Англией существовали отношения должника и кредитора, и США вплоть до Первой мировой войны были крупнейшим в мире должником, а Англия – крупнейшим мировым кредитором. Точнее, по верному замечанию академика В. М. Хвостова, кредитором была английская финансовая олигархия, а её английской можно было назвать с большой натяжкой как в смысле формальной национальной принадлежности, так и с позиций её мироощущения – космополитического и эгоистического.
Далее, во всех основных «политических» державах, то есть в США, Англии и Франции, наднациональный Капитал уже занял уверенные и решающие позиции.
В Германии положение оказывалось несколько иным. Для начала XX века было верным мнение о том, что промышленный капитал более национален, чем банковский. И поскольку в Германии бурно развивалась товаропроизводящая экономика, Германия контролировалась Золотым Интернационалом в наименьшей мере.
Над Россией контроль вроде бы уже установился, но говорить о его прочности было ещё рано в силу относительной отсталости России.
При всём при том надо было окончательно оторвать Россию от Германии и сделать их политический союз совершенно невозможным. Капитал задумывал грядущие мировые потрясения, и Европа неизбежно должна была стать их ареной просто потому, что надо было ослабить Германию и Россию. А это было невозможно без того, чтобы не только Германия и Франция враждовали, но и Германия и Россия были разобщены.
Легко сказать, но как сделать? Ведь вне России, на Дальнем Востоке, происходило такое, что как раз наоборот могло отвратить Николая и русских от «демократической» Европы и сблизить их с «монархической» Германией. Речь – о позиции Англии и Франции в конфликте России с Японией…
Чуть позже об этом будет сказано более подробно.
Обычно главным политическим противостоянием тех лет считают англо-германское, а противоречия между Англией и Германией рассматривают как основную причину Первой мировой войны.
И зря!
Да, миром начала двадцатого века правила вроде бы Англия, но миром двадцатого века в целом должны были править – по задумке наднациональной Элиты – Соединённые Штаты. И тогда перспективным основным мировым противоречием выступало бы уже не англо-германское, а американо-германское. Собственно, оно уже существовало и наднациональной Элитой учитывалось как важнейшее.
Вот что писал 1 января 1898 года германский посол в Вашингтоне Хольлебен: «Противоречия между Германией и Соединёнными Штатами в экономических вопросах, всё более и более обостряющиеся со времени великого подъёма, испытанного Германией в качестве экономической силы, поскольку речь идет о настроениях в США, вступили в острую стадию.
Сейчас Германия в здешней прессе и в обывательских разговорах является, безусловно, самой ненавидимой страной. Эта ненависть относится в первую очередь к стесняющему конкуренту, но она переносится также на чисто политическую почву. Нас называют бандитами и грабителями с большой дороги (это американцы-то, укравшие целый континент и прибирающие к рукам всё, что только плохо лежит! – С. К.). То обстоятельство, что недовольство против нас заходит так далеко и проявляется сильнее, чем против других конкурентов, объясняется здесь страхом перед нашей возрастающей конкурентоспособностью в хозяйственной области и перед нашей энергией и возрастающей мощью в области политической».
Оценка Хольлебена не только ярка и точна. Она ценна ещё и тем, что доказывает: не очень-то «должник» опасался своего «кредитора», и Англию в США как серьёзного в перспективе конкурента не рассматривали. Зато там очень опасались Германии.
А ведь Германия в конце XIX века была лишь слабой тенью Германии десятых годов XX века!
Общие констатации Хольлебена хорошо иллюстрировались и практически. Весной и летом того же 1898 года разгорелась испано-американская война. Вообще-то выражение «разгорелась» тут не очень верно: огонь американских канонерок выжигал остатки былого влияния Испании в регионе, как степной пожар выжигает сухую траву – неудержимо и дотла. Штаты занимали Карибские острова, высадились на Филиппинах.
Однако в Манильскую бухту на Филиппины была послана из Китая и германская эскадра. 12 июня 1898 она стала на якорь в виду эскадры американской, по мощи немцам уступавшей.
Янки благодушны лишь тогда, когда видят перед собой покорных холуёв. Немцы на эту роль – во всяком случае, сто лет назад – не годились, и в прессе США поднялась волна «благородного возмущения». И, надо признать, янки было от чего «возмущаться»: часть лакомых кусков «испанского пирога» немцы от США тогда оттягали. Правительство Испании сбыло с рук и так уплывающее из них и в Берлине продало Германии Каролинские и Марианские острова. Лишь после Второй мировой войны Америка наложила всё же на них свою загребущую лапу.
А ведь это было только начало. Тогда же Ленин со своей всегдашней беспощадной точностью отметил: «Соединённые Штаты имеют «виды» на Южную Америку и борются с растущим в ней влиянием Германии».
ВПРОЧЕМ, с германским влиянием активно боролась и Англия. Английскую элиту беспокоил рост как общей, так и (особенно) морской германской мощи. Англия входила в очередной конфликт с Германией по вопросу о Багдадской железной дороге, но это был именно очередной и далеко не единственный конфликт далеко не в единственной точке земного шара.
Но и отношения Англии с Россией, и так никогда не бывшие сердечными, портились. Англия открыто поддерживала Японию, да и вообще традиционно «гадила», порой скрыто, а чаще – открыто. 30 января 1902 года был заключён антирусский англо-японский союз, опираясь на который Япония и развязала русско-японскую войну 1904–1905 годов.
В апреле 1904 года синдикат английских банков совместно с американо-еврейским банкирским домом «Кун, Леб и Ко» и банкиром Яковом Шиффом предоставили Японии кредит в 50 миллионов долларов. По заслуживающему доверия (в данном случае) свидетельству Витте, «тогда государь считал англичан нашими заклятыми врагами».
Правда, и в «союзной» Франции банкир-барон Жак Гинзбург «в самый разгар маньчжурской войны, – по воспоминаниям графа Игнатьева, – сумел провести заём для Японии».
Обращусь ещё раз к монографии Гвидо Джакомо Препарата «Гитлер, Inc.», где американский профессор достаточно верно замечает: «К 1900 году британцам стало ясно, что рейх сможет выдавить их из мировой политики. Германия может… обрушиться на Францию и вывести её из игры раз и навсегда, после чего взор Германского рейха обратится к России… Если Россия и Германия объединяются в той или иной форме, то евразийское объятие становится реальностью: то есть в самом центре огромного материка возникнет монолитная евразийская империя, опирающаяся на огромную по численности славянскую армию и германский технический гений. Британская элита решила всеми силами не допустить такого развития событий, ибо такое потенциальное государственное образование создало бы смертельную угрозу превосходству Британской империи…».
Кое-что в вышеприведённой оценке нуждается, конечно, в уточнениях… Так, к 1900 году не только британцам, но и янки стало ясно, что рейх – это реальная угроза планам мирового господства США, особенно если рейх подкрепит себя союзом с Россией.
Вариант некой «монолитной евразийской империи» как некого прямого «государственного образования» при доминирующей роли немцев реально исключался, ибо Россия никогда не пошла бы на утрату национальной и государственной независимости, а силой её к этому не смог бы принудить никто, включая Германию. Россия не Франция, и в чисто оборонительной войне в случае германской агрессии исход войны для германского кайзера был бы примерно тем же, что сто лет назад для императора французов Наполеона. Однако Препарата прав в том, что тесный даже межгосударственный союз России и Германии исключал бы в перспективе мировое превосходство как Британской, так и Американской империй…
И вот на фоне всего этого началось взаимное встречное движение Англии к Франции и наоборот.
Всего семь лет назад между двумя колониальными супердержавами не то что союза – просто нормальных отношений не было и в помине. На языке у всего мира было слово «Фашода», и англичане и французы были на грани войны – войны классически колониальной, которая велась бы не под стенами Лондона и Парижа, а за тысячи километров от них, но всё же могла возникнуть.
Или всё же не могла?
Дело было так. В сентябре 1898 года у селения Фашода на Белом Ниле, в верховьях великой реки, столкнулись лбом два военных соединения.
Французский колониальный отряд капитана Маршана пришёл сюда из Французского Конго ещё в июле, водрузил над развалинами старой крепости трёхцветный флаг и теперь стоял на пути у английской экспедиции генерала Китченера, шедшей вверх по Нилу.
Встретились генерал и капитан не на светском приёме, так что субординация полетела к чёрту: капитан решительно отказался уступить старшему по званию, и мутные нильские воды начали вскипать от накала страстей.
Генерал командовал корпусом в 20 тысяч человек, капитан – отрядом в сотню бойцов, но суть была не в местном соотношении сил в конкретном африканском захолустье. Фашодский кризис нарастал не под стенами заброшенной крепостёнки в Восточном Судане, а в европейских столицах.