роить надолго» (Built to Last) и принятая конференцией Консервативной партии в сентябре 2006 г., намечала восемь основных целей: поощрение частной инициативы; борьба с социальной несправедливостью; устранение крупных экологических угроз современности; обеспечение первоклассных государственных услуг; принятие ведущей роли в искоренении бедности во всем мире; защита страны от внутренних и внешних угроз; расширение местного самоуправления и народовластия; обеспечение открытости в политике партии, которая должна стать меритократической и устремленной в будущее. Условиями достижения этих целей признавалось здоровое и сильное общество, опирающееся на крепкие семьи[636]. Такой подход объединяет в современном виде элементы консервативной традиции, актуальные для Великобритании XXI века. На этой основе Консервативная партия с новой силой возобновила интеллектуальную дискуссию, выдвигая новые идеи, которые не в состоянии была генерировать Лейбористская партия. Шесть политических групп, включавших видных независимых экспертов и ведущих членов партии, а также ряд специальных рабочих групп, провели в 2006–2007 гг. такой тщательный и детальный пересмотр политики, которого Консервативная партия еще не знала. Серия «Зеленых книг», изданная в эти годы и продолженная в 2008–2009 гг., разъясняла основу для программы, предусматривавшей широкомасштабные изменения. Разительно менялся и состав партии: в ней резко возросло число женщин и представителей этнических меньшинств, выбранных в качестве кандидатов в депутаты в выполнение обещания Д. Кэмерона «изменить лицо Консервативной партии сменой лиц членов Консервативной партии». Эти новые члены партии смогли возродить ее местные отделения там, где она не работала на протяжении целого поколения: бедные кварталы крупнейших городов и северные избирательные округа. Опросы общественного мнения показывали рост популярности Консервативной партии почти непрерывно в течение трех лет, предшествовавших всеобщим парламентским выборам 2010 г. Все же в результате выборов консерваторы получили на 10 % меньше мест в палате общин, чем ожидалось, дав стране так называемый «подвешенный парламент», где ни одна из партий не могла самостоятельно сформировать правительство[637]. После отставки Гордона Брауна в качестве премьер-министра и лидера Лейбористской партии пять дней спустя, Дэвид Кэмерон был назван в качестве нового премьер-министра страны и консерваторы сформировали правительство, используя поддержку либерал-демократов, – первое послевоенное коалиционное правительство[638].
В сентябре 2014 г. референдум о независимости Шотландии дал перевес сторонникам сохранения единства Соединенного Королевства. 55 % голосовавших ответили «нет» на вопрос «должна ли Шотландия быть независимой страной» при 45 % ответивших «да». Это можно рассматривать как победу британского юнионизма, являющегося основной частью традиционной консервативной идеологии. Кроме того, это стало персональным триумфом Д. Кэмерона в качестве премьер-министра.
На всеобщих выборах 2015 г. консерваторы, вопреки прогнозам и опросам общественного мнения, выиграли большинство мест в парламенте и сформировали однопартийное правительство под руководством Д. Кэмерона. Впервые с 1900 г. правящая партия увеличила долю голосов, отданную за нее. Результат был неожиданным и превзошел ожидания руководства партии, так как большинство опросов предсказывали подвешенный парламент[639]. Это были первые всеобщие выборы с 1992 г., на которых консерваторы получают абсолютное большинство, хотя общее количество голосов в целом по стране (36,9 %) было ниже, чем у четырех предыдущих консервативных правительств М. Тэтчер Дж. Мэйджора.
В июне 2016 г. Д. Кэмерон объявил о своем намерении уйти в отставку после того, как ему не удалось убедить британцев в целесообразности оставаться в Европейском Союзе. В результате непростых выборов новым лидером партии и премьер-министром стала Тереза Мэй, вторая женщина на высшем правительственном посту Великобритании.
Восприятие политическими партиями и правительством Великобритании Российской революции 1917 г.Е. Ю. Сергеев
Революционные события 1917 г. в России получили широкий отклик в политических кругах Соединенного Королевства различной идеологической окраски по целому ряду причин: во-первых, благодаря союзническому характеру российско-британских отношений в рамках Антанты; во-вторых, из-за высокой значимости военных усилий нашей страны для достижения победы над Центральными державами в ходе Первой мировой войны, наконец, в связи с серьезными опасениями, которые разделяли многие ведущие политики Туманного Альбиона относительно стремления прогерманских сил в окружении царской семьи к заключению сепаратного мира с Четверным союзом.
Кажется удивительным, но поднятая тема до настоящего времени остается нераскрытой как в отечественной, так и зарубежной историографии, хотя отдельные аспекты проблемы все же рассматривались российскими (советскими) и зарубежными, главным образом, англоязычными историками[640]. Некоторым особняком в этом ряду стоит труд известного деятеля компартии Великобритании Р. Арнота Пейджа, который по сравнению с другими специалистами уделил интересующему нас вопросу больше внимания, хотя и с ярко выраженных левых позиций [641].
К сожалению, за редким исключением авторы указанных работ опирались преимущественно на парламентские материалы и комментарии прессы. Однако сегодня ученые имеют в своем распоряжении не только публикации ранее малоизвестных мемуаров, дневников и записок, но относительно недавно открытые архивные документы, позволяющие реконструировать всю панораму восприятия российской революции 1917 г. основными политическими партиями Великобритании – юнионистами (консерваторами), либералами (сторонниками Д. Ллойд Джорджа и Г. Асквита), а также лейбористами.
Проведенное нами историко-компаративное исследование имело целью выявить общие черты и особенности откликов в Соединенном Королевстве на революционные события в России, поскольку именно эта реакция во многом определила дальнейшее развитие советско-британских отношений в первой половине XX столетия, которые, по свидетельству современников, носили характер «маятника»[642] или, используя более сильное выражение одного из публицистов того времени, напоминали «изломанную линию температуры малярийного больного» [643].
Прежде всего, следует отметить абсолютную неожиданность для британцев Февральских событий в Петрограде, которые привели к почти бескровному падению самодержавия[644]. Ведь буквально накануне в столице Российской империи состоялась конференция Антанты с участием представительной английской делегации во главе с видным членом Сент-Джеймского Кабинета лордом А. Милнером. Как известно, она прошла в духе готовности ведущих держав Согласия развернуть решающее наступление на всех фронтах с целью завершить мировую войну в 1917 г. При этом именно Милнер по возвращению в Лондон убеждал коллег-министров, что ситуация в России, по его мнению, не предвещала каких-либо революционных потрясений[645].
В этой связи уместно констатировать, что сопоставительный анализ различных источников официального и личного происхождения (их детальное описание лежит за пределами настоящей статьи) убедительно свидетельствует о непричастности британской дипломатической миссии к подготовке революции в России. Это нашло подтверждение на страницах «Известий», после Февраля автор подчеркнул: «В первые дни революции великая перемена рассматривалась многими как победа партии войны. Придерживавшиеся этой точки зрения утверждали, что русская революция вызвана интригами Англии, и британский посол назывался как один из ее вдохновителей. Однако ни по своим взглядам, ни по намерениям сэр Д. Бьюкенен не повинен в победе свободы в России»[646]. Данный вывод подтверждается дневниковыми записями осведомленного участника событий – бывшего начальника Петроградского охранного отделения К. И. Глобачева: «Что касается участия в подготовке русской революции союзными державами, то я это тоже положительно отрицаю. Говорят, будто бы Англия помогала нашему революционному центру в государственном перевороте при посредстве своего посла Бьюкенена. Я утверждаю, что за все время войны ни Бьюкенен и никто из английских подданных никакого активного участия ни в нашем революционном движении, ни в самом перевороте не принимали. Возможно, что Бьюкенен и другие англичане лично сочувствовали революционным настроениям в России, полагая, что народная армия, созданная революцией, будет более патриотична и поможет скорее сокрушить Центральные державы, но не более того» [647].
Кратковременная эйфория во всех слоях британского общества, вызванная быстрой победой демократии в России, объяснялась отождествлением революционного переворота в Петрограде с аналогичными, как тогда многим казалось, событиями более чем вековой давности, а именно – ликвидацией старого порядка во время Великой Французской революции. «Все партии приветствовали Россию, которая присоединилась к сообществу свободных народов», – отмечал лейбористский историк[648].
Надо сказать, что временные параллели между двумя величайшими в истории революционными движениями особенно активно проводились представителями лево-либеральной интеллигенции: известными учеными, писателями и деятелями искусства вплоть до середины 1920-х гг. Так, к примеру, философ Б. Рассел, посетивший Советскую Россию вместе с делегацией Британского конгресса тред-юнионов весной-летом 1920 г., в предисловии к своей книге пришел к следующему парадоксальному выводу: «Большевизм соединяет характеристики Французской революции с теми, которые отличали подъем ислама, но результат при этом радикально иной, понять который можно только путем терпеливых и самоотверженных усилий воображения»