Что касается предпочтений избирателей, то Р. Вустер, основатель института изучения общественного мнения Ipsos-MORI, представил факторы, влияющие на избирателя, в виде опрокинутой пирамиды с неравными по длине гранями: 41 % – политика партии по различным проблемам, 34 % – имидж лидера партии, 23 % – имидж партии – и эти грани покоятся на фундаменте не краткосрочного мнения, а долгосрочных по характеру, укоренившихся с детства ценностей избирателя[921].
Имидж партии строится на представлениях электората о ее способности управлять государством, о ее единстве (расколотые партии не выигрывают выборы) и компетентности; имидж лидера партии подразумевает его заботу о нуждах избирателей, понимание проблем страны и ее роли в мире; положительное восприятие политических позиций партии предполагает их соответствие предпочтениям избирателя (значимость проблемы для избирателя, способность избирателя провести различие между программами партий по данному вопросу, оценка избирателем способности и желания партии решить вопрос).
Если учесть, что в худшие для них годы каждая из двух основных партий Британии всегда могла опереться на 30 % твердых сторонников, а «третьи» партии в совокупности – на 20 % избирателей (что в общей сложности составляет около 80 %), то доля колеблющихся избирателей, или «плавающий» электорат, составляет около 20 %. Ввиду же особенностей мажоритарной системы на исход выборов в Британии влияют голоса примерно 5 % «плавающего» электората маргинальных округов (четверть округов, в которых ни одна партия не обладает заведомым преимуществом)[922].
На выборах 1997 г. сдвиг избирателей к лейбористам составил около 10 %[923]. Вустер полагает, что выборы 1997 г. представляли собой тот редкий случай, когда меняется «климат» общественного мнения. Представляется, однако, что смена «климата мнения» произошла еще в годы правления консерваторов. До прихода М. Тэтчер к власти в 1979 г. политическая жизнь Британии характеризовалась послевоенным консенсусом основных партий, для которого журнал «Экономист» в 1954 г. отчеканил клише «батскеллизм» (по именам двух канцлеров казначейства – консерватора Р. Батскелла и его предшественника лейбориста X. Гейтскелла). Затем последовал период идейной «реполяризации» партий и политического «диссенсуса». Новый консервативно-лейбористский консенсус начал складываться после избрания Н. Киннока лидером Лейбористской партии, когда последняя, терпя поражения на выборах, стала сдвигаться вправо. Приход к власти лейбористов в 1997 году, таким образом, стал сменой «команд», симптомом устанавливающегося нового консенсуса. Недаром по окончании первого срока правления Т. Блэра журнал «Экономист» отчеканил новое клише – «блэтчеризм»[924].
Возвращаясь же к «опрокинутой пирамиде» Вустера, надо отметить, что на результатах выборов 1997 г. сказались психологическая усталость избирателей от тори, популярность лейбористов и истощение консерваторов как идейное, так и организационное.
Лейбористская партия к тому времени уже давно лидировала в опросах общественного мнения, имела популярного лидера, сосредоточилась на темах, представляющих интерес для избирателей (здравоохранение, образование, безработица, преступность). В 1997 г. даже после проигрыша на 4 выборах подряд, после 18 лет правления консерваторов лейбористам удалось вернуться к власти. Однако это потребовало от партии глубокой идейной перестройки, обретения лидера общенационального масштаба и смены риторики.
Победа лейбористов на выборах 2001 г. в Британии выглядела особенно впечатляющей на фоне прихода к власти республиканцев в США, правых в Австрии, Испании, Италии и оживления правых в других странах Европы, а также сложившегося после выборов 1999 года правого большинства в парламенте ЕС. «Новые лейбористы» во главе с Блэром, впервые завоевав большинство в парламенте на полный второй срок подряд, добились «исторической победы», воплотив мечту Г. Вильсона о том, чтобы Лейбористская партия стала «естественной партией правительства». Парламентское большинство лейбористов составило 167 мест, во второй раз став «обвальным» (landslide – преимущество в 100 и более мест в парламенте). Консерваторы получили всего 166 мест, прибавив по сравнению с прошлыми выборами лишь 1 место. Лидер партии тори У. Хейг, ставивший своей задачей получение хотя бы 200 мест в парламенте, подал в отставку.
С 1900 г. насчитывается 4 прецедента двойных «обвальных» побед, причем два из них, вернувших оппозицию к власти, произошли после мировых войн (для сравнения одинарных «обвальных» побед за тот же период было 13 на 27 всеобщих выборах). Предпоследняя двойная “обвальная” победа приходилась на правление М. Тэтчер в 1983 г. (большинство в 144 места) и в 1987 г. (большинство в 102 места). Как писала газета «Санди телеграф» в 2001 г., по аналогии с тем, что лейбористы смогли прийти к власти только через десятилетие после второй «обвальной» победы тори, консерваторы переступят порог резиденции премьер-министра не раньше 2011 года[925]. Газета оказалась права с поправкой на год.
По всем трем параметрам партия консерваторов была «неизбираемой», независимо от отношения граждан к лейбористам[926]. На выборах 2001 г. схема примерно повторилась, причем консерваторы усугубили свои ошибки 1997 г. Партия консерваторов не преодолела раскол по евро; после поражения 1997 г. избрала лидером У. Хейга, рейтинги которого были даже ниже рейтингов его непопулярной партии. Как писала «Санди телеграф», «избиратели не испытывали особого энтузиазма в отношении Блэра на этих выборах, но они признали, что он говорил на их языке, даже если он завысил их ожидания до критически опасного уровня»[927].
Газета «Санди телеграф» окрестила победу Блэра в 2001 г. оксюмороном «нетриумфальный триумф», имея в виду тот факт, что правительство лейбористов по голосам оказалось самым «непопулярным» с 1928 г., когда было введено всеобщее избирательное право. За него проголосовал 1 избиратель из 4, в то время как в период 1979–1992 гг. за консерваторов голосовал каждый третий избиратель[928]. По сравнению с выборами 1997 г., когда явка была самой низкой с 1935 г. (71,5 %[929]), она снизилась еще на 12 %, составив чуть менее 60 % и побив «рекорд» 1997 г., что послужило поводом для горькой шутки (в Британии избиратели не включаются в выборы, а выключаются – игра слов turn-out (явка) и turn-off (выключение)). Проблема абсентеизма, ставшая общей для многих стран развитой демократии, в Британии также имеет долгосрочный характер.
Тенденция роста абсентеизма проявилась не только в отношении всеобщих парламентских выборов (максимальная явка на всеобщие выборы в послевоенный период составила 84 % в 1950 году, минимальная – 71,5 % в 1997 году[930], – и рекордно низкая в 2001 году – 59,4 %, повысившись до 66 % к выборам 2015 г.). Явка на местные, дополнительные, и особенно на выборы в Европарламент также была низкой и сопровождалась увеличением доли голосов за третьи партии. Характерно, что в 1999 г. в парламент Шотландии и в Национальную Ассамблею Уэльса после деволюции, в Ассамблею Лондона и в Европарламент выборы проводились по разным системам пропорционального представительства, явка же самой высокой была на выборы в Шотландии, достигнув 58 %[931]. Попытки правительства Блэра обратить рост абсентеизма вспять путем введения более гибких форм голосования не удались. Таким образом, ни более короткая по срокам предвыборная кампания, ни сама процедура голосования не были причиной абсентеизма.
Резкий рост абсентеизма вызвал множество комментариев относительно разочарования электората в политике правительства Блэра и угрозы демократическому процессу. Справедливости ради надо отметить тот факт, что ни одна партия не получила больше голосов, чем лейбористы. В то же время было бы благодушием считать, что низкая явка свидетельствует о полной удовлетворенности избирателей деятельностью правительства и что при недовольстве правительством и желании его сменить явка была бы выше (как в 1992 г.).
При долгосрочном упадке двухпартийной системы и размывании голосования по «классовой принадлежности» конкретные причины снижения явки в 1997 г. лежали в абсентеизме разочарованных сторонников тори, а в 2001 г. – в абсентеизме сторонников лейбористов, как разочарованных, так и уверенных в «обвальной» победе.
Снижение явки и голосования за лейбористов распределились по стране равномерно. В целом снижение явки объясняют заведомо известным результатом. В этом случае более острая конкурентная борьба между партиями с неизвестным исходом может привлечь избирателей на участки для голосования, но долгосрочная тенденция абсентеизма сохранилась.
Опасения по поводу того, что лейбористы могут проиграть из-за неявки в маргинальных округах, не оправдались. На выборы не пришли сторонники лейбористов в традиционных их устойчивых (safe) округах, где они вели с большим отрывом, либо в округах, где тактическое голосование отдавало преимущество либеральным демократам. Действительно, в маргинальных округах, которые могли отойти консерваторам, поддержка лейбористов была выше обычной.
Лейбористы во многом способствовали эрозии «классового голосования»: добившись поддержки со стороны «среднего класса» и стабилизировав ее, они потеряли при этом часть традиционного электората из рабочего класса, т. е. по существу превратились в «партию для всех» (catch-all party). Что касается абсентеистов-лейбористов, то традиционные сторонники лейбористов из рабочего класса остались дома, в том числе и потому, что социальный профиль партии претерпел существенные изменения: по мнению «Таймс»