22.11.[1936]
Заседание гауамтсляйтеров в замке Фогельзанг прошло чрезвычайно успешно и с пользой для присутствующих. Гауамтсляйтеры – не зеленые юнцы, они не раз слушали выступления руководящих представителей движения и имеют возможность сравнивать. Госпожа Шольц – Клинк[440], сама по себе великолепная женщина, совершила, к несчастью, ошибку, возжелав обратиться со своими христианскими проповедями к мужчинам. Реакция не заставила себя ждать – яростное ворчание. – Хороший урок – не следует выходить за рамки того, что называется женской работой. После окончания заседания я говорил с одним сенатором из Данцига; по его мнению, рассуждения Геббельса были «во многом неубедительны». Негативная реакция была вызвана одним из ответов на задаваемые вопросы. Его спросили, почему взносы на трудовой фронт не были снижены. Г[еббельс]: Если бы это было сделано, рабочие стали бы обузой для – рынка продуктов питания!.. Та же пропаганда.
Фюрер высказал в конце замечательную – и ясно сформулированную мысль: монархия и церкви доказали свою несостоятельность. Повсюду: в России, в Г[ермании], в Испании. Да, в своем отвержении расовой гигиены они способствовали развитию [у народов] чувства неполноценности. И если эти животные в Испании сжигают сегодня священников, то делают лишь то, что должны сделать. Но в том, что они стали такими, вина тех сил, которые владели Испанией: это монархия и церковь. Некогда христианство составляло основу общности душевных переживаний [людей]. Но оно было привнесено извне и распалось на множество конфессий. Оно связало самое себя с естественно – научными догмами, которые не имели ничего общего с религией. В результате развития науки церковь встала перед дилеммой – внести коррективы [в учение] либо сохранить верность догме. Она выбрала второе, в результате чего многие от нее отошли. Сегодня она отвергает идеи расовости, но мы им не изменим. «Все церкви и христианство в целом, – сказал фюрер, – не в состоянии одолеть большевизм, сделать это – задача нового мировоззрения».
Соратники по партии говорили мне после: то, что у Розенберга есть четкая линия, мы знали, но ведь высказывания всех прочих часто очень разнятся. Речь фюрера стала блестящим подтверждением правоты Р[озенберга].
Вчера в Кроль – опере[441] я выступал с речью, посвященной мировоззрению и науке. Жесткая декларация в поддержку точных исследований и критика [чистого] познания. Полагаю, речь была хороша.
24.11.[1936]
Моя статья о ревизионизме вызвала огромный отклик на Юго – Востоке. Венгры в ярости, причем именно ввиду речи Муссолини, которая дала почву для новых иллюзий; им придется образумиться, если они не хотят потерять все. Румынские газеты публикуют дословный перевод статьи. На радостях Гога дал длинное интервью; вчера я получил от него открытую телеграмму: «Сердечное рукопожатие от имени моего великого народа. Письмо последует. О[ктавиан] Г[ога]».
Сегодня здесь побывал румынский посланник Комнен, надушенный, как старый парикмахер, – сама любезность – потоками изливал благодарность (служебная записка прилагается[442]).
Присутствовали отдельные представители румынской прессы.
Профессор Гюнтер[443] сетовал на преобладание «восточных существ» – так он выразился – среди руководителей низшего звена. Потребность в кадрах привела к их засилью. Помимо этого мы беседовали о новом руководстве Философского общества[444]. А также о визите нового президента Немецкого исследовательского общества профессора Менцеля[445]. Теперь его деятельность во многом будет определяться распоряжениями министерства; задача в том, чтобы обеспечить важные области науки необходимым объемом финансирования, это позволит работать действенно.
11.12.[1936]
В последнее время бесконечные совещания – отчасти малоприятного свойства – о них необходимо сказать особо, ведь нередко темпераменты и убеждения расходятся в принципиальных моментах. Выступления на периферии – источник силы и укрепления доверия. Таким было, например, выступление в Нюрнберге перед командирами СА Франконии. Там в старой церкви – бывшая церковь Св. Екатерины – я обратился с речью к прибывшим из двух областей руководителям СА. О борьбе СА и нашем мировоззрении. Ф[он] Оберниц[446] приветствовал меня тепло и определенно: «Ваше имя для нас – программа и закон». Присутствующие приняли мое выступление сердцем. «Вы отправляетесь домой, будучи исполненным силы, которая проистекает из того, что Вы дали нам», – сказал О[берниц].
На днях у меня был профессор Цанков[447] из Болгарии, бывший премьер – министр. Он давно знаком с моими работами и просил меня о более подробном разъяснении принципов нашей борьбы, а также рассказывал о своих планах. Он производит приятное впечатление, не лишен, однако, некоторого профессорского налета, что поначалу не дает возможности разглядеть в нем возможного диктатора.
Телефонное интервью с агентством Домэй[448], посвященное немецко – японскому соглашению и мировой большевистской угрозе.[449]
Обсуждение с директором Кляйнманом возможностей пуска по железным дорогам Румынии вагонов «Mitropa» как альтернативы французским. Подробное рассмотрение договорно – правовых аспектов, которые были очень умело использованы французами. Здесь можно применить лишь § 14: [пункт о] наличии оснований предполагать, что договоренность не может быть соблюдена.
Деляну[450] из Румынии предлагает территории под бурение нефтяных скважин, а также зерно. Информация будет передана в Министерство продовольствия и далее Герингу.
Гога написал мне длинное благодарственное письмо, обещает непреложно держаться оговоренного курса.
Доктор Лавачек[451] подробно сообщает об изобретениях и саботаже со стороны «И. Г. Фарбен»[452]. Его проводили к Бакке[453], который, в свою очередь, осознав, о чем речь идет, пообещал всяческую поддержку.
Дал крупнейшей шведской газете интервью, посвященное большевистской угрозе. Принял у себя нового боливийского посланника. (Начинаются предварительные обсуждения торгового соглашения.)
Прием во В[нешне]п[олитическом] в[едомстве]. Комнен сообщает о разговоре с чеш[ским] посланником. Мастны[454] посетит меня, чтобы побеседовать об улучшении наших отношений.
Участвовал вместе с фюрером в церемонии спуска на воду [линкора] «Гнайзенау»[455]. Великолепное зрелище. К концу мероприятия – эпизод, который я никогда не забуду. Когда фюрер пожимал руку каждому из оставшихся в живых членов экипажа погибшей подводной лодки, один матрос вытащил из кармана фотографию фюрера. Снимок в поцарапанной рамке, пострадавший от морской воды: в час смертельной опасности он спас снимок и сохранил его у себя. Теперь он просит у фюрера автограф. Этот снимок станет реликвией на борту новой подводной лодки.
Далее: прием в Нордическом обществе. Речь директора датских Государственных железных дорог.
Вчера – речь в Мюнстере перед представителями вермахта и партии в старой ратуше. Несколько слов на массовом собрании. Доклад был выдержан в осторожной манере с учетом необходимости подвести слушателя к нашим требованиям. Затем последовал теплый товарищеский вечер.
Аманн был здесь и рассказывал о собственных заботах в связи с новым законом о печати. Доктор Г[еббельс], по его словам, беспрестанно опасается, что его могут «урезать в правах». A[манн] характеризует его как человека, который имеет обыкновение присваивать результаты чужого труда. Он рассказал о некоем еврее Л. из Министерства финансов[456], через руки которого проходили секретнейшие счета по оборонному ведомству и который имел поддержку. Необходимые меры теперь приняты. Что до остального – он говорил с фюрером, который упомянул в беседе мое имя. «Р[озенберг] – гениальный ум. Вот только слишком уж много у него заместителей, которые хотят на него походить». A[манн] передал содержание беседы с фюрером, состоявшейся после выхода в свет моей работы. Он отправился к фюреру и сказал: «Господин Г[итлер], если вы хотите прочесть нечто подлинно значительное, возьмите книгу Р[озенберга]». На что фюрер, уже знакомый с ней, сказал: «Да, кости Р[озенберга] давно истлеют в могиле, но об этой книге будут по-прежнему говорить».
Керрл, едва выздоровев, вновь учиняет травлю «Мифа». Интеллектуальный ноль всегда воспринимает чужой успех как упрек в свой адрес. Керрл написал письмо Русту, которое даже Р[уста] привело в совершенное недоумение. Керрл хочет воспрепятствовать новому школьному закону и пишет Русту о том, что для н[ационал] – с[оциализма] обязательное конфессиональное преподавание закона божьего является делом само собой разумеющимся. Руст поклялся порвать отношения со старым другом.
Жизнь выводит на поверхность бытия химер, о существовании которых в эпицентре политической борьбы не приходилось подозревать. Керрл, очевидно, раскрыл в себе прислужника церкви. Мне передали протокол его последних высказываний – после выздоровления. В течение двух часов он безостановочно говорил – бесцельно, отгораживаясь от всех умозаключений, каковые проистекают из самой идеологии национал – социализма.