Вопрос монополий дискутируется уже давно. Экономика их не хочет: это пережитки либерального века, последнее прибежище либерального государства. Сегодня государство управляет экономикой и держит в руках практически все источники заработка. Другая сторона говорит: монополии на примитивном Востоке – лучшая форма налогообложения. Я перешлю проект закона фюреру, который особо интересуется этой проблемой.
Шл[оттерер] снова жалуется на правление рижского порта.
В Херсоне люди Заукеля увезли в Г[ерманию] работниц прямо с хлопковых полей. И еще некоторое число проблем того же рода.
25.11.[19]42
Шеф Г[итлер]ю[генда][1071] представляет мне в Восточном м[инистерстве] руководящие кадры Г[итлер]ю[генда] и «С[оюза] н[емецких] д[евушек]», которые задействованы на всем Востоке. Я рассказываю им о величии стоящих там перед нами задач и благодарю за содействие. Они уже проявили себя в умелой работе с фольксдойчами.
30.11.[19]42
Рикке подчеркивает, что аграрники вовсе и не помышляют о том, чтобы обособиться от общ[его] управления на Востоке. Р[ейхс]к[омиссариат] У[краина] нажимает на с[ельско]х[озяйственных руководителей] только потому, что те якобы чересчур прислушиваются к Берлину. Р[ейхс]к[омиссариат] У[краина] не хочет увеличивать штаб, чтобы затем, используя неконтролируемые пром[ышленные] компании, управлять без всякого контроля. Всеоб[щее] сомнение в том, есть ли у работы с Кохом вообще перспективы.
Шлоттерер жалуется, что р[ейхс]к[омиссариат] О[стланд] предоставляет ген[еральным] к[омиссарам] слишком большую свободу действий, центральное управление отсутствует, экономическая политика в рамках всего региона невозможна. – Они должны еще раз прибыть сюда.
Обсуждение разработок управления по четырехлетнему плану по перемещению многих фабрик на Восток. – Шпеер хочет сейчас 40 000 рабочих для Остланда. Лишь недавно хотел 100 000 из Остланда. И «центральное управление» совершает порой крутые развороты. Но резервы оккупированного Востока тоже не бесконечны.
Рунте докладывает о вопросах монополий.
После обеда беседа с през[идентом] археол[огического] института об исследованиях на Востоке. – Штельрехт сообщает о хорошо проведенной учебной конференции в Магдебурге. Шмидт и проф[ессор] ф[он] ц[ур] Мюлен вернулись из Украины. Там ставка на «жесткий курс», но непродуманные указы – о закрытии исследовательских институтов, которые крайне важны для немецких исследований – все же отменены. К примеру, привитие торфа бактериями, торф из-за этого стягивается и становится похожим на кокс, также работы в области геологии (СС забрало из Днепропетровска все геол[огические] диссертации. Ш[тельрехт] должен разобраться и потребовать их вернуть).
Глава киевского СД сообщ[ает] следующее: схвачен один из руководителей НКВД. Он выдавал себя за фольксдойча по имени Мантойфель и сумел подобраться ко всем (как торговец коврами). На его след вышли после ареста одного радиста – подпольщика. Так как запирательство было бесполезно, он признал, что занимает пост третьего по старшинству офицера НКВД. Получил приказ в любом случае оставаться в Киеве. Заявил, что во время моего пребывания на Украине на меня планировалось пять покушений. По различным причинам они не осуществились. Во время моего визита должна была быть взорвана опера, но так как половину зрителей составляли украинцы, от этого отказались.
18.12.[19]42
У меня состоялось совещание командующих всех округов оперативного тыла. После того как мои офицеры связи в общ[ем] уже проинформировали меня о воззрениях участников, мне показалось важным выслушать всех лично. Выяснилось, что все представители вермахта стоят на единой точке зрения. Прилагаю протокол, который я переслал фюреру[1072]. Интересно, что все офицеры говорили о психологическом руководстве. Именно его мне весь год недоставало у Коха и его ставленников. Кроме того, эти господа слишком часто давали волю своему болезненному тщеславию, что было нецелесообразно и непсихологично, и оказывало негативное влияние на низы. Непривычка коренных жителей рейхак обращению с чужими народами и вывернутое наизнанку сознание вассалов дало немного плодов. В военное время народ выдержит все, кроме открытого презрения. А именно его Кох и его консорты так хотели продемонстрировать, и именно потому на их совести так много сознательной вражды к нам, присутствующей сегодня. – Многое из так наз[ываемого] «жесткого курса» было рассчитано на скорую победу; то, что сейчас расчет другой, многие до сих пор не поняли.
Оф[ицеры] были единодушны во мнении, что русская нация является основным двигателем сопротивления. Их, русских, следует сделать активными борцами со Сталиным. Генерал фон Шенкендорф[1073] заявил, что его русские безупречно вели себя и сражались – но спрашивали все настойчивее: за что? Они достаточно разумны, чтобы отказаться от прежних границ, но им всем нужна русская родина. Если таковую им не могут обещать, то возникает непосредственная опасность, что они перейдут на сторону партизанских банд. То есть решающая проблема заключается в том, можно ли удержать кавказцев, украинцев и пр. и одновременно гарантировать русским развитие их народа между Москвой и Уралом плюс в Сибири?
Вся беседа показала одно: точка зрения, что славянами надо править только «сильной рукой» – была неверна. Кох и его ставленники нанесли этим наибольший урон. Можно быть жестким, но справедливым и твердым. Демонстрировать чужим народам презрение – это не политика, а болезненное тщеславие вассала. В нашей политике отсутствовала общая линия – Кох и его консорты апеллировали к фюреру. В гл[авной] ст[авке] К[ох] долго считался «сильным», в то время как некоторые пытались выставить меня «слабаком» или, как обычно, «философом».
Подп[олковник] ф[он] Альтенштадт[1074] из ОКХ позже сказал мне, что был на одном из моих докладов незадолго до 22.6.41. Я был прав и сейчас надо действовать так, как я описал: активно использовать восточные народы. Но это может произойти, лишь если дать им нечто, отвечающее их характеру.
1943 год
После 12.1.[19]43
Пятидесятая годовщина, даже если принимать во внимание только круглую дату, все же день несколько меланхолический. Несмотря на всю сдержанность в связи с событиями на Востоке[1075], я все же не мог игнорировать юбилей: ведь мы с Герингом стали уже частью истории н[ационал] – с[оциалистической] революции. Ранним утром дома – хор Г[итлер]ю[генда] и «С[оюза] н[емецких] д[евушек]», приветствия в партийном ведомстве, в министерстве. Визиты всех сколь-нибудь значительных руководителей. Но прежде всего трогательные письма изо всех слоев общества. Те партийцы, которым мой темперамент, возможно, не столь по душе, задумались сейчас о почти 24 годах непрерывной борьбы и о всей проделанной несмотря ни на что работе, назвать которую незначительной было бы с моей стороны позерством. – Наиболее тронуло меня личное письмо фюрера. Мы оба знаем, насколько мы разные люди. Мы знаем, что я считаю вредителями некоторых из тех, кого он – вероятно, в силу высших национальных интересов – выдвигает на первый план. Но фюрер всегда находил время, чтобы высказать мне свое уважение. То, что он сказал мне сейчас – самое прекрасное событие этого дня. Не только профессиональное признание, но и прежде всего личная оценка[1076]. Я ответил ему, что сейчас вправе высказать, что за все эти годы никогда не колебался по отношению к нему и его работе и что сражаться рядом с ним – высшая честь моей жизни.
Вечером в зале, который прежде занимал русский император, а затем советский посол[1077], я принимал 200 гостей и угощал их айнтопфом. Приехали все старые гауляйтеры и пр. С некоторыми я до глубокой ночи просидел в Доме художников.
19.1.[19]43
Почти три года назад я договорился с Кейтелем о м[иро]в[оззренческом] обучении вермахта. Большого размаха это не приобрело, так как была надежда побыстрее закончить войну и, кроме того, вероятно, по причинам конфессиональным. Хотя армейские памятки проходили через мое ведомство и я выступал с разл[ичными] докладами, эта работа не велась интенсивно. Но сейчас все же начались обучающие курсы: двенадцать (в Берлине) – для командиров дивизий и полков и многочисленные в других городах. Отобранные для этого лекторы были собраны в м[оем] ведомстве и получили указания. Вечером я говорил с генералами и полковниками ОКВ. Они были весьма довольны ходом дела. – Рассказывали о Сталинграде, о письмах солдат из окружения. Письма, написанные с сознанием того, что они прощальные. Ни одного отчаявшегося. Они говорили, что знают, за что умирают. Они передавали приветы женам и детям. Один офицер: я надеюсь, у меня еще хватит сил, чтобы пустить себе последнюю пулю и останется шанс для этого… Письма будут придерживаться, пока трагедия не закончится. Героизм невиданных масштабов, испытание для фронта и тыла, символ исторической важности и отправной пункт победы.
25/26.1.[19]43
Подготовленное совещание с Гиммлером в Позене. Я сказал ему, что после двух десятилетий н[ационал] – с[оциализма] некоторые рейхсляйтеры обособились, но перед лицом истории они не могут себе этого позволить, ведь они и их сотрудники стоят на переднем фронте борьбы. Ясно, что наша работа очень разнотипна, но в важнейших областях, там, где мы действуем вместе, мы должны проявлять лояльность. – Г[иммлер] подчеркнул то же самое, указав на м[иро]в[оззренческую] борьбу после войны. Мы не колебались в нашем м[иро]в[оззрении] все 20 лет и должны идти рука об руку. – Я подчеркнул, что эта предстоящая борьба против 2000–летней организации должна вестись крупномасштабно. Мы должны сдерживать мелких горлопанов. Г[иммлер] должен действовать на государственном уровне, я же должен укреплять м[иро]в[оззрение] Движения и вести его.