И когда СПС рухнет на выборах 2003 года, его руководство, изумившись, уйдет в отставку — она будет плакать. И от того, что рухнуло то, во что она поверила. И от того, что, уже давно поняв: не стоит слушаться тех мужчин, кто хочет превратить ее в свой инструмент, во всяком случае — состоящих в этой странной и прогнившей кампании — она еще раз поверила им.
И когда в 2004 году все лидеры СПС разбегутся: Гайдар — к себе в Институт, Чубайс — к себе в РАО, а Немцов — в загранпоездки, писать доносы на Россию в международные инстанции, она останется дочерью самурая: пойдет на президентские выборы 2004 года. Пойдет в безнадежной ситуации: ни Зюганов, ни Жириновский, ни Явлинский не решатся идти на явное и сокрушительное поражение.
Этого не сделали ни Немцов, ни Кириенко. Все — были пристроены. Она пошла, после разгрома своей партии. Без шансов не то что на успех, не то что на второе место — просто на относительно достойное место.
И вот это будет настоящей катастрофой. Не потому, что она соберет всего 4 % голосов. Потому что, в ходе кампании и встреч с избирателями, она неожиданно и с ужасом поймет, что служила знамени и людям, которых большинство страны ненавидит и презирает.
Среди прочего — она встретится с преподавателями биофака МГУ. И спросит, какого президента они хотели бы иметь в России. Профессора дружно ответят: «Сталина!».
Она онемеет. Она ведь в МГУ. Среди профессоров. И они не хотят слушать ничего про мифические репрессии. Про «тоталитаризм». Про диктатуру и «общечеловеческие ценности». Они хотят вернуть Сталина. Они не хотят слушать ничего из всего того набора причитаний, которыми заклинали наивных и доверчивых людей ее рыночные друзья.
Она попыталась понять: почему? И ей ответили: «Потому что он построил нам этот факультет. Потому что он дал нам зарплаты, достойные нашего статуса. Потому что он нас уважал и при нем мы могли уважать себя».
Это то, что она рассказывала сама. И она поняла, что ее путь был не путем самурая, а путем неправды.
И потом, выступая на тех или иных форумах рыночных фундаменталистов, она найдет в себе силы прямо сказать:
«Вы поймите, ведь если люди сегодня зовут Сталина — это мы виноваты, разрушив все их надежды. Это мы виноваты, разорив страну. Это мы, либералы. Дискредитировали имя либерализма и имя демократии».
И она будет потом раз за разом говорить, что либералы, став правыми и рыночными — замарали имя либерализма. И чтобы его отмыть, нужно действительно стать либералами. Встать на сторону народа. Защищать его реальные, а не приспособленные для политических неврастеников свободы и права: на образование, на здравоохранение, на труд, на достойную пенсию. Защищать людей, а не политических спекулянтов и авантюристов.
Ее не поймут. Даже постараются до широкой публики эти слова не доводить. Нормальные люди знали все это и раньше. Либералы — все равно ничего понять были не способны.
В полной мере или не в полной мере — она одна из известных людей этой политической ориентации поймет, что виновата. Во всяком случае — скажем об этом открыто.
Харакири она не сделает. Но из политики уйдет. Правда — в светскую жизнь и телеведущей, но уйдет.
И когда на фоне болотного цветения СМИ заговорят о том, что она возвращается в большую политику, 21 мая 2012 года объявит: «Официально заявляю: в большую политику не возвращаюсь! Работаю гражданином!»
Вопрос в том, удержится ли. Или опять в голове зазвучит колокол карнавала — и поплывут круги опьяняющего восторга.
Предавший и ненасытный
В советское время у него было почти все. И этого почти всего ему было мало.
Он умел призывать. И не умел создавать. И увидев, что с некоторого момента стало можно жить за счет разрушения — стал призывать к разрушению.
Франция наградила его Орденом Почетного Легиона. Сепаратистская Литва — сделала Командором Ордена Великого князя Литовского Гедиминаса (в 2001 г.) и медалью «13 января» (в 1992 г.). Польша — Орденом заслуг перед Республикой Польша (2003 г.) Швеция — объявила командором Ордена Полярной Звезды (2004).
Странно — но он не заслужил наград в СССР, будучи Секретарем крайкома комсомола. Не получил их от правительства Ельцина — будучи депутатом и ректором. Тем более, не мог рассчитывать на награды России в 2000-е годы, когда пытался продать свой университет Ходорковскому.
Получилось, что больше его заслуги признавали враги и конкуренты страны — и не нашла что признать страна ни в одном из своих политических обличий. Он закончил истфак МГУ в 1957 году и в СМИ известного толка именуется «видным советским и российским историком». Но не написал ни одного серьезного исследования, ни одной серьезной монографии по истории. Одну, правда, можно считать что написал: «Историзм против эклектики: Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии» (М.: Мысль, 1980). Без хотя бы одной монографии не выпускали на защиту докторской диссертации. Убедительно показывал ущербность и ненаучность буржуазной французской историографии в силу ее незнакомства с историческим материализмом и марксизмом в целом.
Закончив МГУ, он не поступал в аспирантуру. Не пошел преподавать в школу. Он поехал на стройку в Красноярский край. Энтузиаст.
Да, это было время романтики. Люди ехали в тайгу — и действительно, больше за туманом, чем за деньгами. Но он не поехал ни за тем, ни за другим — поехал на руководящую комсомольскую работу. Тоже, в общем-то, неплохо. Если бы не стал через тридцать лет, когда это оказалось выгодным, с энтузиазмом обличать компартию и комсомол в «тоталитаризме».
Кандидатскую диссертацию защитил в Академии общественных наук при ЦК КПСС в 1971 году по теме «Современная французская буржуазная историография Великой Октябрьской социалистической революции».
Докторскую — там же, в 1980 году по теме «Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии 1929–1979 гг.».
Разоблачал буржуазную идеологию и буржуазную историческую науку. Разоблачать он вообще любил.
Потом он писал про судьбы перестройки — что иного не дано. Только все перестроить. Потом — про «словарь нового мышления» — что все прежние слова плохие, а произносить нужно совсем другие. Потом про то, что Россия — «опасная страна».
Правда, сам он, кроме первой монографии, в общем-то, не писал: считалось, что редактировал — и вставлял что-нибудь наподобие вступительного слова. Писали другие. Но он действительно редактировал — следил, чтобы излишне не похвалили Россию или СССР. И чтобы ругали не меньше, чем требовало «либерально-гуманитарное лобби».
Вот таких книг с его «авторским» участием вышло добрых три десятка.
На его сайтах и его соратники, и клиенты называют его «академиком». Он действительно член Академии. Общественной «Российской Академии естественных наук». Наверное, имел отношение к естественным наукам, когда призывал комсомольцев строить Красноярскую ГЭС. Именно в те места он попал в 1957 году — там уже год как начали ее строительство. Хотя надолго там задерживаться не стал, — и быстро вернулся в Москву, правда — в ЦК ВЛКСМ… Поруководил советской пионерией, поучил подростков быть верными делу Ленина — и отправился в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. И оставил о себе память, как об одном из самых бюрократических и догматически нетерпимых руководителей в ЦК ВЛКСМ.
Правда, по окончании — не повезло: отправили на унизительно малую в сравнении с прошлым должность доцента кафедры всеобщей истории ВКШ при ЦК ВЛКСМ. Наукой он занимался мало. За десять лет после защиты диссертации с 1971 по 1981 год написал всего 9 статей и фрагментов в чужих коллективных изданиях. Семь из них про порочность буржуазной историографии и Великий Октябрь: каждый год перефразировал те или иные фрагменты своей кандидатской диссертации. Две — это были уже не статьи, а «методические материалы» — про использование технических средств обучения и оптимизацию учебного процесса: — и сумел занять должность проректора по учебной работе.
Но докторская открыла путь. В Высшей школе он уже не остался и сначала ушел в Институт всеобщей истории, в отдел культуры зарубежных стран, а в 1983 году получил назначение в руководство журнала «Коммунист»: стал редактором отдела истории и членом редколлегии.
Вот это уже и было «почти все». И в плане обеспечения. И в плане власти — хотя и в научном мире. От имени партии он решал, что именем партии по вопросам истории публиковать, а что не публиковать. Что считать правильным, а что считать неправильным. Он мог иметь все — в материальном плане. И многое — в плане влияния. От него, так или иначе, зависели все историки — от аспиранта до декана истфака и директора академического НИИ. Вершина идеологической власти была совсем рядом. И всего пятьдесят лет — для того времени в политике молодость. Впереди — ЦК. Академия наук. Возможно — секретариат ЦК. Он знал правила этой жизни и их соблюдал. Значит, были все основания рассчитывать на успех.
Но началась «перестройка». И один из новых главных редакторов журнала, по слухам из информированных источников, принимая назначение, сказал: «Только, знаете… Одно условие. Уберите этого…» последнее слово не было непечатным. Но — близким к этому.
Кривая карьеры опять надломилась. И это было обидно. Но за согласие на увольнение ему обещали что угодно — что попросит. Кроме прямого повышения. Лишь бы ушел из журнала.
И как раз тогда в Московском государственном историко-архивном институте на пенсию ушел ректор. А стоявший в резерве на его замещение проректор почти написал, но не успел еще защитить докторскую диссертацию.
Обиженный бывший редактор журнала «Коммунист» пришел в горком партии и попросил назначение. Желательно, именно в Историко-архивный институт — и стал ректором.
Осмотрелся. И не откладывая, стал убирать всех, кто к тому моменту обладал авторитетом в институте. Начались чистки. Чуть ли не в первый год заменил почти всех деканов. Не пенсионных седых старцев — подчас не достигших пятидесятилетия докторов наук: не нужны были те, кто мог начать спорить. Кто был значим и популярен. Кто просто был профессионален в управлении. Это была первая чистка. Еще не по политическим мотивам: по мотивам опасения в возможном даже не соперничестве — просто самостоятельности. Потом этих чисток за двадцать лет было много. После замены деканов и проректоров — избавлялись от тех, кто увидел, какой на деле профессионально-организационный уровень «видного историка и организатора». Потом тех, кто не согласился с его постоянными скандалами на исторические темы. Потом тех, кто стал выступать против разрушения страны. Потом тех, кто просто позволял себе сказать, что наряду с прочими нужно все же изучать и позиции Маркса и Ленина. Потом тех, кто позволял себе что-то позитивное говорить об истории страны. Всех, правда, устранить не удавалось: почему-то оказалось, что в институте (потом — университете) ученых больше, чем карьеристов и ненавистников собственной Родины.