А их этническое отличие вообще не существенно. Последовательный политик и тем более последовательный интернационалист дает оценку не происхождению человека, а его политическим действиям.
Итак, один говорит оскорбляющую память страны мерзость — другая дает ему пощечину. И все начинают кричать, что драться — нехорошо.
Кстати, что собственно сказала Скойбеда: «Порою жалеешь, что из предков сегодняшних либералов нацисты не наделали абажуров. Меньше бы было проблем». Иногда жалеешь — но берешь себя в руки, и жалеть перестаешь. Вообще не совсем понятно, при чем здесь вмененный ей «антисемитизм». И понятно, почему жалеешь… Скойбеда сказала то, что думает процентов 80 граждан страны. И хорошего здесь мало — но виноваты-то не те, кто так порой думают — а те, кто такие мысли своим поведением вызывает.
Хотя бесспорно — она не права. Во-первых, родители даже Гозмана — в моральном уродстве сына, возможно, и не виноваты. Во-вторых, абажуры делать из кого-либо — вообще не нужно, ни из родителей, ни из детей. Если они люди хорошие — то зачем из них делать абажуры? Зверство какое-то. А если они люди плохие — кому такой абажур нужен?
Вот допустим, перед вами явный мерзавец. И Вы берете и делаете из него абажур и ставите лампу с ним себе на стол — и что? Смотреть и вспоминать этого мерзавца? Это уже, наверное, мазохизм.
Но они всполошились. В первую очередь, конечно, чтобы отвлечь внимание от Гозмана и спрятать его в тени их осуждений. Во вторую — потому что поняли: им начали адекватно отвечать. И поняли: если они этот информационный мятеж, направленный против их монополии на информационный террор не постараются подавить, он может перейти восстание. Не растопчут эту Жанну — и взовьются флаги Сопротивления их информационной диктатуре.
А в-третьих, — они действительно возмутились. Они думали, что они будут диктовать условия игры вечно, Они думали, что только им позволено морально терроризировать несогласных. Унижать тех, кто им неугоден.
И теперь они устами любимой сестры куршавельского олигарха и прочих им же подобных, возмущаются: как так можно, ведь эти «низшие» поднялись на них, высших. Позволил себе нагло сказать, что белое — это белое, что черное — это черное. Разрушение создаваемых ими четверть века табу. Выход за пределы информационных резерваций.
Они привыкли безнаказанно оскорблять людей и поколения, страну и ее солдат — а им отметили на их же языке и их оружием.
И они, устами новых лиц, несущих старые догмы, начали твердить, что называть врага врагом — это «тоталитаризм».
То есть они хотят почти по Троцкому — мира не заключать, а армию распустить. То есть, в этом случае они будут вести себя как враги и будут вести информационную войну на уничтожение страны и народа, а страна и народ будут робко кивать головой, извиняться и не сметь отвечать. А если начнут отвечать — они поднимут скандал на тему о нарушении их прав человека — на нарушение чужих прав человека.
Они хотят иметь возможность бить тигра по носу — и все время забывают, что дверца в клетке открыта.
То, что сказала Скойбеда — спорно. Но не неприлично, и в данной ситуации оправданно. Ей не за что извиняться.
То, что сказал Гозман — непристойно и преступно. И ему есть за что сидеть.
Глава 4Потерявшиеся во времени
Все наполовину
Его отец был воспитанником великого Макаренко. Окончил летную школу. Прошел всю войну. Окончил истфак и Высшую школу МВД, и, как и его Учитель, — отдал себя системе детских исправительно-трудовых и воспитательных учреждений. Его воспитанники переписывались с ним до его смерти, а с его семьей — и десятилетие спустя. Но отец умер в 1981 году.
И сам он стал другим. По старту все казалось очень неплохим. Он учил английский с шести лет, играл на фортепьяно, много читал. При этом — увлекался спортом и стал хорошим боксером — дважды был чемпионом Украины. Упивался рассказами отца о знаменитой Макаренковской колонии. И перешел в вечернюю школу — уйдя работать рабочим на завод.
Когда с 17 лет он из Львова попал в Москву и поступил в плехановский институт — это было победой. И здесь начался путь к взлету. Но здесь же, похоже, и путь в тупик. Может быть, потому, что там тогда преподавали довольно неоднозначные экономисты — те, которые потом, уже во времена «перестройки», получив власть, нанесут сокрушительный удар по советской экономике.
Взлет был красив: после института — аспирантура. После аспирантуры — Всесоюзный научно-исследовательский институт управления угольной промышленностью при министерстве угольной промышленности СССР. Ездил на шахты. Спускался в забои. Попал в завал и мог погибнуть. После НИИ — другой НИИ: Научно-исследовательский институт труда Госкомитета по труду и социальным вопросам. И там он стал уже заведующим сектором тяжелой промышленности.
И одним из первых разработанных им проектов стала рекомендация: определиться, наконец, с чем-нибудь одним: либо вернуться к нормальной сталинской системе контроля и организации труда в промышленности, либо дать предприятиям самостоятельность, уйдя от системы, когда нет ни полноценного контроля, ни полноценной самостоятельности. Уйти от порочной половинчатости к той или иной последовательности.
Парадокс в том, что в следующую эпоху он как раз станет политиком постоянной половинчатости. Он всегда будет пытаться стать «между».
На его рекомендации власть отреагирует более чем неадекватно — и проблемы его прекратятся только с приходом к власти Юрия Андропова. И он станет сначала заместителем начальника сводного отдела, затем начальником управления социального развития и народонаселения Госкомитета по труду и социальным вопросам. А потом — потом его преподаватель Абалкин станет заместителем председателя Совмина СССР — и сделает его заведующий Сводным экономическим отделом Совета Министров СССР. И здесь он уже будет работать в духе времени — готовить проект «400 дней доверия», направленный на создание в СССР «рыночной экономики». И, разумеется, это очень понравится шедшему к власти Ельцину, который сделает его заместителем председателя уже своего, «российского» Совмина. Появится программа «500 дней». Программа будет выглядеть красиво — и каковы бы ни были ее недостатки, она была по-своему менее катастрофичной, чем то, что потом будет делать Гайдар.
Ему пообещают поддержку и Ельцин, и Горбачев. И последний даже вынесет вопрос о ее утверждении на Съезд народных депутатов. Но красивая программа — это не значит хорошая программа. И не значит, что она отвечает интересам большинства народа. После оглашения ее положений по стране покатится буря возмущения. Против будут и трудовые коллективы, и партия, и депутаты Съезда, и только что назначенное Горбачевым «под себя» Политбюро ЦК КПСС.
И Горбачев, как всегда, сделает то, что он всегда делал заходя в тупик: предаст. Не потому, что поймет порочность предлагаемого пути — в это он скорее всего вообще не вдавался, а потому, что поймет: Съезд и страна готовы на самые решительные меры по отношению к нему самому. Программу к этому времени будут называть «Программой Явлинского-Горбачева». Но Горбачев, с презрением отрекаясь на Съезде от нее и ее автора, скажет: «Не я писал — ученые писали». И скажет так, что всем станет понятно, что он думает о «всяких ученых».
Ельцин предложит автору реализовывать программу в России без Союза, но он откажется и уйдет из власти, честно заявив, что осуществлять ее в части страны — бессмысленно. А на раздел страны — он не согласится. И уйдет на пост руководителя «ЭПИцентра» — совместно с Гарвардским университетом и при поддержке Горбачева создавать модель вписывания экономики страны в «мировую экономику» в качестве полуколониальной.
Осудит попытку спасения страны в августе 1991 года, придет в Белый дом и будет вести работу по организации облавы на руководителей ГКЧП после его самороспуска. Будет одним из тех, кто придет арестовывать Пуго — после чего будет объявлено, что тот покончил самоубийством. Потом будет пытаться создать проект сохранения экономического пространства СССР — но Ельцин его блокирует. Будет претендовать на пост экономического руководителя правительства России в декабре 1991 года, но, выбирая между ними Гайдаром, Ельцин выберет Гайдара. В первую очередь в силу «некоторой болезненности реакций» альтернативного кандидата.
Потом он осудит экономическую авантюру Гайдара и заявит, что он провел бы ее успешнее. И действительно: критиковал политику этого правительства до конца, разработав свой альтернативный проект для Немцова и Нижегородской области. Кстати, там все оказалось в результате значительно менее катастрофично чем в остальной стране, где реализовывались проекты Гайдара и Чубайса.
Но тогда, когда появилась реальная возможность изменить ситуацию и остановить катастрофу, когда политику Ельцина отверг и народ, и парламент — он так и не принял ни одну сторону, заняв позже ставшую традиционной для него позицию «наполовину». Хотя когда конфликт стал нарастать, по сути, призвал противников Ельцина к капитуляции. А когда противостояние достигло апогея — призвал Ельцина «подавить мятеж со всей возможной ответственностью» и потопить народное восстание в крови. Правда, через шесть лет он будет требовать импичмента Ельцина в частности и на основании того, что последний последовал его совету.
А потом были выборы 12 декабря 1993 года — и было «Яблоко». Сначала оно читалось как «Явлинский — Болдырев — Лукин», но вскоре об этом забыли — и остался один Явлинский.
У политика «Наполовину» появилась партия «Наполовину».
«Яблоко» — наполовину партия, то есть организация со своей идеологией, борющаяся за поддержку народа в своих претензиях на власть, наполовину клиентела сторонников Явлинского.
Наполовину она может быть отнесена к социал-демократам, наполовину — к либералам-антисоциалистам.
Наполовину она оппозиция — наполовину ждущий милостей от власти элитный клуб.
Наполовину она с властью как будто бы борется, но постоянно следит, чтобы не принести той же власти слишком много неудобств.