И это может стать неуправляемым процессом. Негативным для отношений США и России — и неприятным для Макфола. Неприятным не в плане оценок его будущей карьеры, а в плане и его справедливого восприятия, и оценки его объективности и беспристрастности как аналитика и ученого. А Макфол изначально, все же, именно ученый и исследователь.
Макфол — именно ученый. Он попал в Россию еще в 80-е годы, он прожил в ней много лет. Учился и в Ленинградском университете, и в Институте русского языка имени А. С. Пушкина, на рубеже 90-х — в аспирантуре МГУ. Он проработал в России много лет и написал или осуществлял редакцию ряда книг о политическом процессе в России — и книг хороших.
Когда о нем говорят как о «политтехнологе и специалисте в области оранжевых революций» — это просто по факту неверно. Не это есть сфера его профессиональных интересов.
Макфол — человек изначально любящий и ценящий Россию. Точнее — исходно вообще СССР. Политически — он принадлежит к рузвельтовской традиции, выступающей за приоритетное сотрудничество США и СССР и концепцию именно «двуполярного мира». Это продиктовано двумя исходными посылками.
Во-первых, эта политическая тенденция вообще с большим вниманием и симпатией следила за опытом СССР и считала, что Америке удалось решить многие свои проблемы именно благодаря использованию советского опыта, а интересы США и СССР в большей степени совпадали, нежели противоречили друг другу. Во-вторых, ее представители полагают, что попытка регулировать мировые процессы из одного центра — не продуктивна и не прагматична. Поскольку с одной стороны является для этого центра повышенной нагрузкой, а с другой — до конца неосуществима: не хватает возможностей такого регулирования в применении ко всему человечеству. Поэтому эти люди всегда видели вариант своего рода разделения мира на две зоны влияния со своими центрами, которые так или иначе, но были бы способны договариваться между собой и координировать свои действия.
А для этого среди прочего нужна именно сильная Россия — слабая Россия таким партнером быть не может.
Именно из этого он всегда исходил и в своей исследовательской деятельности в России в 90-е годы, и в своем формулировании концепции внешней политики США сначала для Гора на выборах 2000 года, а потом — и Обамы. Отсюда — и его «концепция перезагрузки».
При этом он представитель «левореалистического» тренда в Демократической партии США: с одной стороны находящегося минимум на грани ориентации на марксистское учение при одновременном признании приоритета такой политической фикции, как «права человека», с другой — исходящего из того, что в политике нужно исходить из реально достижимого, а не из тех или иных субъективных представлений об идеальном.
При этом, разумеется, Макфол Америку любит больше, чем Россию, является убежденным демократом и лучшей в мире демократией считает именно американскую (хотя и видит многие ее несовершенства).
Объективно — Макфол человек, России дружественный, для нее — нужный и полезный.
И в то же время происходит то, что происходит и его реальная деятельность оказывается сегодня достаточно далека от оптимальной и для него, и для России.
В чем проблема. Работая в 90-е годы в Москве, изучая все те процессы, которые происходили со времен «перестройки», Макфол вступал в контакт и интересовался позициями и мнениями различных, особенно наиболее активных политических групп. В частности, и тех, которые активно использовали близкую ему лексику: «демократия», «права человека», «многопартийность», «свобода слова», «альтернативные выборы» и прочее. Разница была лишь в том, что если для Макфола все это действительно являлось ценностями, глубоко воспринятыми и искренне почитаемыми, то для них — людей, называвших себя «демократами» и «правозащитниками» — лишь способом получить политическую и финансовую помощь извне, статус на Западе и контакты с влиятельными западными политиками.
Макфолу они казались и кажутся чем-то вроде искренних борцов с тиранией, подвижниками из исторических романов, несмотря на трудности посвятивших свою жизнь борьбе за свободу. Он многих из них знает лично, рассматривает если не как друзей, то как хороших знакомых — и искренне доверяет их информации и их оценкам. Старался встречаться с ними, когда приезжал в Москву уже в 2000-е годы. Работал в США, встречался не как с «агентурой», а просто как с хорошими знакомыми, которым он доверял и которых ценил.
И в какой-то момент ученый Макфол оказался в значительной степени в плену у человеческих отношений и привязанностей человека Макфола. И он не понимал, что эти люди, когда-то, когда Макфол начинал их изучать и с ними знакомится двадцать лет назад в какой-то мере жизнь России собой представляли и реальные общественные настроения артикулировали, но к 2000-м годам абсолютно маргинализировались и никого и ничего не представляют, кроме своих зашоренных стереотипов и собственных, связанных с западной помощью, расчетов.
Причем сами эти знакомые или знакомые их знакомых активно тиражировали на Западе свои имена, ездили в США, встречались с высшим политическим руководством, сенаторами и конгрессменами, раскладывали на столах Белого дома свои издания — не расходящиеся и не раскупаемые в России, но представляемые там в качестве «голоса общественности».
Скажем, один из самых истеричных органов этой политической тенденции The New Times при объявленном тираже в десятки тысяч реально расходился в десятки раз меньшим числом — и подчас просто оставался на прилавках киосков. Но его вдохновитель и главный редактор Альбац, выдавая себя за представителя «страдающего русского народа», регулярно выезжая в Вашингтон, раздавала журнал по возможности большему числу политиков и должностных лиц, которые читая ее обличения, разглядывая красивое качественное глянцевое издание и видя указанную цифру в 50 000 тиража действительно начинали думать, что Россия только и живет тем, что читает этот журнал и, страдая от подавления свободы, мечтает освободиться от Путина.
Несколько лет назад, выступив на одном из российских публичных политических форумов в Ярославле с достаточно интересным докладом, Макфол, чтобы довести его до сведения российского общества, отдал текст для публикации именно в редакцию The New Times, искренне полагая, что это — широко читаемое издание. И не зная, что с таким же успехом его можно было б отдать в, скажем, «Голос коммуниста» — распространяемый таким же тиражом. Хотя и читаемый несколько иной аудиторией.
И он искренне не понимал, что публикация в этом журнале создаст для этого доклада образ ангажированности и нереспектабельности, а самого Макфола в глазах общества поставит в один ярд с Новодворской — то есть выведет в число либерал-маргиналов — хотя Макфол таковым на деле не является. С Макфолом произошло то же самое, что происходит со многими российскими политиками: в какой-то момент они начинают мнения и оценки своего окружения принимать за мнение всего общества или, как минимум, его большей части.
Проблема, ошибка и беда Макфола оказалась в том, что он узкую группу крайне непопулярных и мало кого представляющих принял за Россию и российское общество. И стал смотреть на происходящее в России глазами этой группы. Не понимая, что симпатию и любовь к России перенес на тех, кто самой Россией отторгаем и презираем, а во многом откровенно и враждебен.
Сегодня — это ошибка Макфола и проблема российско-американских отношений. Ему нужно просто понять, что он пытается судить о России по тому объекту, который ни Россию, ни российское общество не представляет. Его право, с кем ему дружить — но не стоит судить о положении в стране по слухам и выдумкам, которые тебе пересказывают приятели, рассчитывающие заслужить твое внимание своей мнимой осведомленностью.
Эрудит
«Линкольну, человеку, который встал во главе группы фермеров и торговцев и поднял революцию против целой империи…»
Барак Обама, 44-й президент США,19.01.09[14]
И Обама тоже его любит. Только встает вопрос: а знает ли он на самом деле, кто такой Линкольн? Вообще, о том, насколько хорош средний уровень американского образования — споры идут давно. О том, как Буш путался в названии стран и с трудом произносил имена их руководителей — насмешек и шуток было не мало. Что в августе 2008 года американцы так нервно отреагировали на действия российских войск на Кавказе потому, что панические заявления Саакашвили о вторжении танковых армад России на территорию Грузии восприняли как информацию о введении сотен российских танков на территорию Джорджии — тоже давно отмечено. Курьезы в политике и с политиками случаются часто.
Но подчас незнакомство политиков и государственных деятелей с историческим материалом дорого обходится стране, которую они возглавляют.
В свое время Михаил Горбачев, перед визитом во Францию, еще в начале своего бесславного и трагического правления в духе политики открытости, решил ответить на вопросы французских журналистов в эфире телевидения. И апофеозом его исторической и общекультурной безграмотности, на которые тогда почти никто не обратил внимания, был его ответ на вопрос о том, какие достопримечательности Парижа он хотел бы осмотреть в во время своего визита.
Он тогда ответил, что его «Больше волнует современность, нежели история», и что исторические достопримечательности Франции ему не интересны.
Его ответ тогда показал, что, во-первых, он просто не знает, какие в Париже есть достопримечательности — иначе хоть что-то назвал бы хоть в знак вежливости к стране, в которую он едет.
Во-вторых, он показал, что даже не понимает, что не прилично не знать историю и культуру страны, в которую ты едешь и не уметь как минимум показать, что ты хоть что-то о ней знаешь. В советское время выезжающие за рубеж непременно проходили собеседования в райкоме партии, где выявлялось, в частности, что они знают про страну своей поездки. Проходи Горбачев такое собеседование — он с таким ответом просто не был бы допущен райкомом к выезду за рубеж.