Хотя, по словам Бориса, идеалы их всегда оставались теми же, что и сорок лет назад: коммунизм, то есть общество свободного труда, общество, где каждый занимается любимым делом.
У них были серьезные претензии к тогдашней власти — но именно в том отношении, что, провозгласив строительство коммунизма, она его не строит. А подчас и дискредитирует. И что на деле ее политика не столько приближает это общество, сколько отдаляет его.
Но важнее даже не это. Важнее то, что они писали о Будущем. О таком, в котором им хотелось бы жить. Которое было бы торжеством всего того лучшего, что есть в сегодняшнем дне. И о том, что мешает его приходу и нашему движению к нему. В каком-то смысле Будущее и Человек Будущего были их главными героями. И этот человек был не «гением-потребителем», описанным ими в «Понедельник начинается в субботу», а человеком-творцом. А само Будущее — не «обществом потребления», а тем, что Переслегин в своих предисловиях к «Мирам братьев Стругацких» назвал «обществом познания».
Иногда их даже упрекали в том, что их ключевые ранние произведения писались как художественные иллюстрации к Третьей программе КПСС, хотя на самом деле те сюжеты писались до принятия этой программы. В любом случае, программа была ориентирована на то же, на что и их ключевой «Полдень» — на Будущее, в котором каждый человек был бы занят любимым делом, на общество, в котором хотелось бы жить людям труда и творчества.
В 1991 году этот проект был закрыт. Ушел писатель с именем «Аркадий и Борис Стругацкие». И наше общество забыло о Будущем.
Кстати, как раз в том же 1991 году последний раз был подготовлен и выпушен годичный сборник «Фантастика», который начал выходить в «Молодой Гвардии» в 1962 году — как раз после XXII съезда КПСС и принятия программы строительства Будущего.
Печальный юбилей на печальном юбилее. 50 лет со дня принятия этой программы. 20 — окончательного отказа от того, чтобы сознательно создавать Будущее. 20 лет демонтажа страны и государства, которые ставили своей целью идти в это Будущее. 20 лет со дня прекращения издания, посвященного Будущему и мечтам о нем. 20 лет со дня смерти лучшего писателя, посвятившего себя пропаганде Будущего, поиску путей к нему, анализу того, каким оно станет, и того, с какими проблемами оно столкнется.
С тех пор… Как там было? «Стелются передо мной кривые тропки»?
С тех пор мы живем без Будущего и без мечты о нем. Мы не думаем, что с нами будет завтра. Мы не думаем, куда мы идем вообще, и к чему наши действия приведут через 20 лет. Мы не думаем, в каком мире мы хотим жить и в каком мире можем оказаться.
Сначала чуть ли не все согласились с Фукуямой, провозгласившем, что «история закончилась» и мир достиг совершенства в виде западного либерально-демократического устройства. Поверили настолько, что, с одной стороны, не могли уяснить, что если признать мир в котором мы живем совершенным, то не исключено, что совершенство — это что-то совсем отрицательное и для жизни мало пригодное. С другой стороны, не услышали, как сам Фукуяма признал, что ошибся.
Жизнь без Будущего и стремления в Будущее — это жизнь разорванного сознания. Жизнь, когда каждая катастрофа приходит внезапно и кажется крушением мира. Это жизнь, когда люди с завязанными глазами бродят по железнодорожным путям, где несутся скоростные поезда. Жизнь и общество без цели и смысла.
В произведениях Стругацких есть миры, которые можно назвать мрачными или проклятыми. Это Арканар, где наступает варварство и уничтожается культура. Это Сарракш, где единственным спасением загубленной страны остается анонимная диктатура Неизвестных Отцов. Это Гиганда, с ее непрекращающейся войной с соседями. Это Град Обреченный, с его движением из никуда в никуда, при попытке вырваться из которого рискнувший на это начинает движение по кругу…
И все это — те Миры, в которых люди испугались Будущего. Испугались неизвестности и проблем, которые оно несет с собой. Не узнали Будущее — и, прячась в теплые пещерки спокойствия, привычки и устаревших моральных норм, не рискнули идти с наступающей волной Прогресса.
А отказавшись от Будущего, они обрекли себя на хождение по кругу в муках Проклятых Миров.
В этих Мирах бродим уже четверть века. Не потому даже, что отказались от коммунизма, а потому, что отказались от Будущего. От мечты о нем. От того, чтобы наметить цель и сознательно идти к ней шаг за шагом.
С историей дело обстоит как с велосипедом: остановившийся падает. А не создающий свое Будущее катится в Прошлое.
Борис Стругацкий умер. Описанный им фантастический мир — «Полдень, XXII век» — ушел очень далеко. В этом мире уже в 90-е годы XX века советские космонавты впервые исследовали Венеру, в начале XXI — уже обживали Марс.
Его старший брат умер в 1991 году, в 30-ю годовщину принятия Программы строительства коммунизма, уже поняв, что этого не будет.
Борис Стругацкий был на восемь лет младше и прожил еще 21 год. Хотя еще тогда, проводив брата, сказал: «Писателя Аркадий и Борис Стругацкий больше нет. Он умер».
Борис Стругацкий умер в 50-ю годовщину выхода в свет их исходной, базовой книги — «Полдень, XXII век» — развернутой утопии, создав которую братья стали писать и о том, какие проблемы могут возникнуть в этом «Мире Полудня» — мире построенного коммунизма.
Многие из тех, кто читал книги Стругацких, видят в них лишь внешнюю форму — фантастику. Пусть даже интересную и захватывающую, одну из лучших в мире — но лишь фантастику, увлекательную литературу. Только меньшая часть видит в них глубокую философию.
Кто-то считал их диссидентами, а их романы — тот же «Обитаемый остров» — пародией на Советский Союз того времени. На деле это не так — потому что мир, описанный в этом романе — это скорее мир современной России.
Да и сам Борис Стругацкий писал, что это роман о стране проигравшей войну, каковой СССР во времена написания романа не являлся.
И если вдуматься серьезно, многое из описанного ими в их серии книг о тупиках исторического развития — это как раз о том, что может случиться, если люди, подобные некоторым диссидентам одержат верх.
Стругацкие подписывали письма в защиту Синявского и Даниэля, но никогда не публиковали свои романы за границей, считая это морально недопустимым. И они искренне негодовали, когда их рукописи пиратски опубликовал журнал «Посев».
Видя, что движение к миру их идеала, «миру, в котором им хотелось бы жить», явно начинает тормозить, они писали о том, что мешает к нему двигаться, и о том, в какой ловушке можно оказаться, испугавшись движения к нему. Отсюда целый ряд их антиутопий, «Проклятые миры»: Сарракш, Гиганда, «Град обреченный».
Последний они написали, находясь, по их словам, в состоянии идеологического вакуума, опасаясь, что до создания коммунизма далеко, но не считая возможным «принять буржуазную идеологию, осознавая ее ущербность». Это роман об ужасе существования в деидеологизированном мире. Кстати, в одном из последних интервью на вопрос о том, с каким из их Миров он соотнес бы сегодняшнюю Россию, Борис Стругацкий ответил: «С миром Фрица Гейгера». Это «Град обреченный» в той стадии, когда его безумие и распад прекращены твердой рукой совершившего переворот автократа, установившего порядок и накормившего жителей. Фриц справился со свалившимися на Град катастрофами, но понимает, что в нем явно что-то не в порядке. Потому что нет целей, нет смыслов и ценностей.
Тот, кто однажды испугается идти вперед и вверх, идти в Будущее, будет обречен идти по кругу, зажатый между скалой и обрывом, и никогда никуда не придет: «Сказали мне, что эта дорога меня приведет к океану смерти, и я повернул обратно… И с тех пор все тянутся передо мной кривые, глухие окольные тропы».
А Будущее — оно, по мысли Стругацких, может оказаться совсем не таким, каким мы его себе представляли, и еще нужно уметь его узнать.
Многие хотели бы видеть Бориса Стругацкого единомышленником Новодворской и «Эха Москвы». Он не скрывал, что последние двадцать лет сознательно голосовал за самые рыночные партии, считая, что рынок нужен, чтобы обеспечить материальное изобилие. Но он никогда не скрывал и того, что не считает материальное изобилие главным. Потому что, если не будет «высокой теории воспитания», способной воспитать Нового Человека, то человек «Мира Потребления» так и останется «желудочно-неудовлетворенным кадавром», жадно, пока не лопнет, пожирающим селедочные головы, либо станет «гением-потребителем», который хочет всего и сразу, и в этом стремлении, соединенном со всемогуществом, готов уничтожить мир.
При этом Стругацкий не скрывал главного — «идеалы остались прежними». Как и полвека назад, это «Мир Полудня», в котором живут свободные и добрые люди, ни от чего не способные получать большей радости и наслаждения, нежели от своей работы. Это куда ближе к исходным представлениям классиков коммунизма, чем многие трудно читаемые абзацы более поздних партийных документов.
И Стругацкий прямо писал, что ни он, ни его брат никогда не смогли бы написать книгу о предпринимателях — «людях рынка». По его словам, у него были знакомые из этой среды. Они могли быть хорошими или плохими, но писать о них с интересом он бы не смог. И для него, и для его брата они всегда были чужими.
Как коммунистические мыслители Стругацкие ни в чем не уступают Мору или Кампанелле. Но дело даже не в том, был ли Борис коммунистом или либералом. Дело в том, что он, как и его брат, были величайшими мыслителями, причем родившимися и творившими в нашей стране.
Практически все, что написали Стругацкие, — это глубочайшие политико-философские и политико-этические произведения — утопии, антиутопии, критические утопии. Вот только, пока они были живы, общество оказалось не готово признать их великими политическими мыслителями.
Кто-то может обратить внимание на специфику и нюансы политической позиции Стругацкого в последние двадцать лет. Действительно, подписи под некоторыми политическими заявлениями и воззваниями