В написанной в середине 90-х дилогии «Звезды — холодные игрушки» показана Земля примерно второй четверти XXI века. Человечество преждевременно открыло гиперпространственный прыжок и встретилось с «Сильными расами» — Конклавом негуманоидных цивилизаций, продиктовавших Земле подчиненное положение «Слабой расы», удел которой — обслуживание межзвездных перелетов. По прихоти природы, только люди способны без ущерба для сознания выносить «джамп» — межзвездный прыжок. Но ролью извозчиков люди и должны отныне ограничиться — у них нет других прав в сообществе «цивилизованных миров».
На самой земле аналогичное положение занимает и Россия после того, как в начале XXI века проиграла свою последнюю войну — за Крым, и победители — страны запада, четко определили ее место и роль в мире…
Старуха, встреченная главным героем около Елисеевского магазина, спрашивает: «Вы космонавт, внучек? Ты был там. Я ведь еще Гагарина помню… живого… Я при коммунизме жила… Ты хороший человек. Скажи старухе… Ты не соврешь? Скажи, есть у нас впереди хоть что-то? Мне уже все равно, Но у меня есть правнук… и внук… Всегда нам говорили о великом будущем. О счастье человечества… Я ведь коммунизм строила. Потом капитализм… пыталась… Все мы ради этого терпели. Ради будущего, ради счастья… Мальчик, ты веришь, что это не зря?»
И в этот мир неравноправного Конклава вплывает новая цивилизация. С человечеством, генетически тождественным земному. Выровнявшая по геометрическим нормам границы своих континентов. Способная перемещать в звездах не только корабли, но и саму свою звездную систему. С господствующей на планете «идеологией дружбы». С обществом, организованным почти по меркам Мира Полудня Стругацких. С самыми почетными профессиями прогрессора и… регрессора, (потому, что новое общество, прежде чем ему удастся привить принципы «идеологии дружбы», нужно снизить в его развитии до технически неопасного состояния). Без оружия. Потому, что космические корабли Мира Геометров принципиально не имеют оружия. При необходимости, они лишь «нетрадиционно применяют» разведывательное космическое оборудование: «Релятивистский щит, от которого в порошок рассыпаются любые препятствия, противометеоритные пушки, сейсмические зонды, предназначенные для «зондирования недр» и преодоления нерасчетных ситуаций, ремонтные лазеры» и прочее сугубо мирное оборудование.
После встречи самого мощного флота Конклава с одним единственным кораблем разведчиков Геометров, после подобного нетрадиционного применения мирных средств, треть флота вышла из строя, а остальные корабли оказались вынужденными проводить текущий ремонт после того, как попытались захватить этот мирный корабль.
Геометры — не воюют. Никогда. Они только борются за мир. В их языке просто нет слова мир: оно звучит как борьба за мир…
И какое бы сомнение не одолевало вышедших на контакт с этим миром представителей Земли, сомнение в силу того, что слишком похож этот мир на их старую мечту — и слишком большие сомнения он вызывает своей двусмысленностью, но именно появление генетического двойника землян заставляет «Сильные расы» Конклава смириться с равноправным положением Земли. И как бы ни смущались земляне настойчивого стремления своих двойников «устанавливать дружбу» со встречными цивилизациями, но лишь пригрозив этим призраком «Мира Полудня» своим цивилизованным поработителям, они добиваются его смирения…
В написанной в разгар российского безвременья по канонам «звездной оперы» книге «Лорд с планеты Земля», главный герой из тьмы и ужаса 90-х после ряда приключений попадает в будущее Земли — и с удивлением констатирует: «Коммунизм все-таки победил. Пусть и в такой форме»…
А в одном из ранних романов, одном из тех, что и сделали его знаменитым фантастом, «Мальчик и Тьма», главный герой, подросток (у Лукьяненко в очень многих случаях главную роль играют тинэйджеры. Что это? Намек на «новую надежду»? Апелляция к тем, кто в первую очередь увлекается его романами?) попадает в смежный мир, жители которого продали торговцам за богатство… Свет. И у них теперь есть все, что нужно для успешной жизни в их мире, только живут они в темноте… И отбивают атаки секты, которая и провозглашает, что тьма — в принципе лучше света.
Аллюзии, аллюзии, аллюзии… Можно считать их случайностями? Или автор, еще на заре безвременья нарисовавший портрет человека-антибиотика, нарисовал его не для увлекательности чтения, а как программу действия?
Слишком часто в море сказочных образов мелькают (и сверкают) образы и смыслы другого пласта мышления. И вбрасываются в тянущееся к приключениям, униженное безвременьем сознание другие идеи.
Империя — это хорошо, а выход из нее — это плохо. Над нами — угроза Хаоса, которую нельзя остановить, не вернув убитого Дракона. Не меняй Свет — на деньги. Если многие вдруг, посмотрев телевизор, отреклись от прошлых идеалов и присягнули другим — это не значит, что одномоментно узрели истину. Это значит, что они зомбированы. И если страну согнули, «указав ей ее место», то не оглянуться ли на иной, отвергнутый мир и не напомнить сегодняшним победителям, что у тебя есть и иной путь? И если ты сегодня один среди моря тех, кто внезапно отверг то, что тебе дорого, — не ломайся. Это — болезнь. Это инфекция. Ее можно победить антибиотиками, значит стань антибиотиком, и шаг за шагом говори о своей вере тем, кто от нее отказался, строй программу раззомбирования.
Один, с компьютером вместо пера, — против телевидения и предрассудков. Против пропаганды и стереотипов большинства.
Человек, ставший социальным антибиотиком.
Прав он или не прав в своем выборе — вопрос истории.
Но уже двадцать лет назад он сказал, что сепаратистские мятежи — это болезнь, а не «борьба за национальное освобождение», — и мало кто сегодня станет с этим спорить.
Более пятнадцати лет назад он сказал, что «Империя — это хорошо», и сегодня это воспринимается уже не как вызов общественному мнению, а как естественная вещь.
Может быть, и благодаря тому, что он все эти годы своими романами дрался за раззомбирование сознания?
Кстати, и в знаменитом «Ночной дозоре» борьба между Светлыми и Темными магами, — это борьба между теми, кто служит идеалам и теми, кто служит только себе.
«Распался мир напополам, дымит зазор. По темным улицам летит Ночной Дозор». Ночной Дозор, по роману, это дозор Светлых, во тьме ночи сдерживающих агрессию Тьмы.
Стратег левого поиска
Вы-то думали, что здесь всего лишь Экспериментальный творческий центр. А оказалось, что здесь и просто ЦЕНТР.
Левое поле современной России более чем своеобразно. При мощной левой традиции, при доминирующих в целом левых ожиданиях и огромной левом интеллектуальном наследии собственно левых сильных политических организаций, левого движения как такового практически не существует.
Есть партии, так или иначе либо использующие левую традицию, как КПРФ, либо эксплуатирующие левые ожидания общества — как «Единая Россия», которая при этом и называет себя правой партией, и участвует в осуществлении вполне правой политики.
При этом левая традиция и левые ожидания во многом направлены разновекторно. Левая традиция — во многом живет прошлым и его образами. В частности — сохранением левого интеллектуального наследия, доставшегося из прошлого. Но в еще большей степени — ностальгией, пусть в хорошем смысле слова, и амаркордами, припоминаниями.
Левые ожидания отчасти несут в себе ностальгию, но в еще большей степени — нормальные левые бытовые и социально-экономические требования.
Отсюда два ограничения левого поля в России, две его существенные, базовые слабости.
Первая — в том, что традиция, во многом оформленная в те или иные социокультурные партии, апеллирующие к советскому наследию, и ожидания — интегрированы лишь отчасти. Поле их совпадения, пожалуй, меньше, чем поле их различия.
Вторая — в том, что ни традиция, ни ожидания не сориентированы в будущее. Ни один из этих компонентов не несет в себе попытка моделирования новой социальной альтернативы, не несет образа будущего, как альтернативы настоящему — не несет Проекта.
В принципе принято считать, что левое означает позиционирование в выборе демократии в противопоставлении автократии, в выборе общественной собственности и планового производства в противопоставлении частной собственности и рынку, в выборе интернационализма в противопоставлении национализму.
Одновременно считается, что левое — всегда за защиту социальных начал в противопоставлении имущественной иерархии и социальному дарвинизму.
Это и так, и не так.
Потому что главное в левом, в конечном счете, это то, что левые — это партия движения, а правые — партия порядка. Причем движения вперед при более или менее четком определении образа будущего, проекта общества, альтернативного сегодняшнему миру и подлежащего созданию в будущем.
В общем-то, этим очень мало занимаются левые и в мире в целом, и особенно — в России. В России сегодня практически полностью отсутствует социальное проектирование вообще, интеллектуальный поиск нового общественного устройства, нового прочтения коммунистической теории в частности. Левые в России сегодня заняты либо тем, что просят вернуть их в «Старое Доброе Советское Время», либо соглашаются его не возвращать — но при установлении не меньшей социальной защиты в настоящем.
Левые настроения не ориентированы в будущее, левые организации не пытаются звать на борьбу за будущее, левые обществоведы (даже не получается назвать их «левыми интеллектуалами») не осуществляют поиск будущего.
В этом отношении и феноменом, и исключением является такое явление левой политической и интеллектуальной жизни, как Сергей Кургинян, его «Экспериментальный творческий центр» и заявленные им концептуальные подходы — как, собственно, и инструментарий.