Оба клипа были повторно продемонстрированы по всем центральным каналам — один за другим — и произвели эффект разорвавшейся бомбы. Было совершенно непонятно, кто кого дурачит. Галактика не знала, чему верить.
Потрясенный Дрейк, мгновенно перешедший от одной крайности к другой, в публичном обращении ко всем интербригадовцам раскрыл свое истинное имя и поклялся отомстить орионцам за терзаемого безжалостными похитителями отца.
Галактические политики пытались проанализировать возможные варианты развития событий. Оба фильма подверглись тщательному анализу независимых экспертов. В качестве художественных критиков, как обычно пригласили огневиков. Выводы оказались противоречивыми.
Второй фильм, предназначавшийся только для Регула, казался более достоверным, хотя и вызывал некоторые сомнения. Против первого свидетельствовал целый ряд обстоятельств. Во-первых, сыграла свою роль репутация орионцев — ни у одного жукера никогда не возникла бы мысль святотатственно оклеивать вертеп драгоценными купюрами, пусть даже и поддельными. Во-вторых, многие узнали известный на Альтаире бар в районе космопорта. В-третьих, голос Маньи за кадром был откровенно сфальсифицирован.
С другой стороны, тюремная камера выглядела вполне натурально. На Орионе тюрьмы были, хотя мало кому из галактян выпадала возможность оттуда выбраться. Сейчас факты сыграли против орионцев: некому было подтвердить абсолютную недостоверность происходящего. Посовещавшись, эксперты после долгих споров признали второй фильм подлинным.
Цвирк приобрел абсолютно ненужную ему репутацию мученика. Глубоко возмущенные регуллианские монархисты вдохновились внезапным появлением потерянного наследника престола — Дрейк был всеми опознан и признан безоговорочно, в отличие от самого Цвирка — и поклялись вернуть мальчику родителя. Регул начал форсировать гонку вооружений, готовясь к крестовому походу на Орион и требуя от военного правительства, возглавляемого Майдо, принятия срочных мер для немедленной и бесплатной выдачи похищенного отца дорогого законного императора.
Ан-Дрейгу ежедневно и ежечасно отсылались слезные петиции с призывом немедленно короноваться и начать борьбу за галактический престол.
Старший брат всемирно знаменитого Цвирка был вынужден уступить избирателям. Майдо вполне устраивала версия похищения: ему нужно было оправдать свою знаменитую эмоциональную речь, повлекшую такие печальные — в том числе и для него самого — последствия. Он предпочитал предстать перед галактикой обманутым правдолюбом, а не гнусным заговорщиком. Политикан сделал соответствующее официальное заявление.
Оклеветанные, растерянные, орионцы стали объектом остервенелой ненависти всего разумного населения галактики. От жукеров сразу же поспешили отмежеваться все, даже самые, совсем недавно преданные соратники.
Вожди наиболее оголтелых сепаратистов, стремясь оправдаться, вещали о терзавших их с недавних пор жестоких сомнениях. Ассамблею ООМ захлестнула мощная волна раскаявшихся отступников, желающих вернуться в лоно объединенной галактики и искупить свои невольные прегрешения.
Глава Эриданского Совета Верховных ящеров направил лично Фор-Е-Мейлю официальное заявление, в котором витиеватым, дипломатическим стилем сообщал о серьезных разногласиях с жукерами. В свидетельство своих слов он приводил недавнюю трагическую гибель от лап орионцев полномочного посланника, направленного на Альтаир, якобы, для переговоров с ООМ.
Потрясенные всеобщей обструкцией и, главное, внезапным превращением Регула из сильного, пусть и не очень надежного союзника в ожесточенного, способного на самые непредсказуемые выходки, врага, руководители антигалактической оппозиции предпринимали отчаянные дипломатические демарши.
Это ни к чему не вело. Выдать Регулу Цвирка жукеры не могли — его у них не было. Разрешить компетентной международной комиссии тотальную инспекцию тюрем, которой требовал Регул, было рискованно — могло вскрыться опрометчивое решение о похищении председателя Квам-Ням-Даля. Главным участникам и вдохновителям Вселенской ассоциации промышленников резко стало не до противостояния с объединенной галактикой — у них появились собственные проблемы.
К Ориону двинулся огромный, снабженный самым современным смертоносным вооружением регуллианский космический флот. Орионцам было что противопоставить Регулу. У них был собственный флот, вооруженный немногим хуже. В галактике назревал невероятных масштабов смертоносный военный конфликт. Последствия его были непредсказуемы.
Из штаб-квартиры ООМ за безумными, как ему казалось, выходками партийцев с ужасом и опасливым восхищением наблюдал Фор-Е-Мейл. Несклонный к решению насущных проблем военным путем, сиртан никак не мог понять, чего же хочет добиться таинственный Манья. Но выдать свою неосведомленность сиртан не мог. Предполагалось, что партия действует под его контролем.
На все вопросы многочисленных делегаций владыка, с каменным лицом, давал один и тот же стереотипный ответ:
— Можете не беспокоиться. Все под контролем.
Дипломаты понимающе кивали и успокаивались. Все подозревали, что именно Фор-Е-Мейль, бывший безопасник Квам-Ням-Даля, спонсировал появление скандальных фильмов, дав, наконец, ход имеющейся у него в запасе секретной информации.
Самому новому руководителю объединенных миров тоже очень хотелось обрести уверенность в том, что события действительно под надежным контролем. Не мог же сиртан в самом деле признаться, что не только не ведает о дальнейших планах партийного вожака, но даже и не знаком с ним лично. Эту проблему срочно нужно было уладить. Владыка собирался прибегнуть к помощи Ай-Вана, который, мелькнув в кулуарах ассамблеи, многословно уверил союзника, что беспокоиться совершенно не о чем. На всякий случай в партийную кассу был сделан еще один солидный взнос.
У Брома, действительно, имелся отличный план. Полковник вовсе не собирался допускать братоубийственной битвы гигантов с непредсказуемыми для всей галактики последствиями. Партии нужно было только показать галактике, кто виноват, чтобы сплотить народы в единую силу. А для предотвращения смертоносных последствий у Маньи были надежные, квалифицированные исполнители.
Глава двадцатаяБлиже к телу
«Любовь очень-очень зла…»
К джампу балеанка прибегать не стала. Ей хотелось провести в обществе несчастного поэта побольше дней, ну и, конечно, ночей. Попользоваться им, так сказать, в личных целях. Баль-Монтана никуда не спешила, не подозревая о преследователях. Она не знала, что за похитительницей на кораблике Мир-Чаба спешил Штефырца, за которым, поколебавшись, решила все же последовать и Маделин Мо. Пиратку неожиданно предупредили о полном прекращении боевых операций — у начальства появились новые, далеко идущие планы, — и она воспользовалась моментом передышки.
Натэль тоже воспользовалась моментом. В постель пленника она забралась в первый же вечер. Гвардейка не понимала, почему она должна себя сдерживать. Она и так слишком долго страдала.
— Будет сопротивляться, просто изнасилую! — решила Монт-Ана.
Баль-За-Мин не сопротивлялся. Последние пару недель, даже увлеченно читая Кинга, поэт смутно чувствовал нехватку женского общества.
Ночь, проведенная с Баль-За-Мином, потрясла балеанскую красавицу. Гордая аристократка не могла объяснить себе собственное поведение. Всегда довольно спокойно относившаяся к сексу, как к приятному и полезному физическому упражнению, девушка была сметена потоком новых ощущений. В объятиях поэта она стонала и визжала, кусалась и царапалась, раз за разом погружаясь в глубины счастливого забытия. Впрочем, в это не было ничего удивительного — счастливая похитительница получила все, что предназначалось десятку-другому обычно висевших на Мирче темпераментных красоток..
Сейчас, как истинная представительница балеанского классицизма, Баль-Монтана терзалась классическим конфликтом между чувством и долгом, разрываясь между любовью и дворянской честью.
Мужчина, предназначенный ей судьбой, был преступником, обреченным на скорую смерть. Более того, в нем Натэль не находила ничего, что соответствовало бы ее прежним мечтам о недостижимом идеале: Баль-За-Мин не отличался ни высоким происхождением, ни владением шпагой, ни, тем более, особым умом. И, несмотря на все это, чувства, обуревавшие девушку, не оставляли сомнений в их истинной природе. Сердце Монт-Аны принадлежало человеку, которого она, благородная аристократка, обязалась через несколько дней доставить к месту жестокой казни. Поэта должны были сбросить с высокой скалы в бездонную пропасть.
В тяжелой внутренней борьбе, по классической традиции, чести предстояло победить. Гвардейка попробовала дать чувству маленький шанс.
— Ты меня любишь? — прямо спросила она, прильнув к засыпающему любовнику.
Монт-Ана твердо знала, что ожидаемый фальшивый ответ — «Да, конечно» — не сможет повлиять на ее решимость поступить по велению долга, но ей было бы приятно его услышать. Девушка и не подозревала, с каким честным человеком имеет дело. Все ее ожидания были обмануты.
— Люблю? Я? Тебя? С чего бы это вдруг? — тряхнув копной темных кудрей, угрюмо переспросил поэт. Действительно, с чего бы это вдруг Мирча стал бы испытывать теплые чувства к заразе, не давшей ему дочитать великолепную книгу, когда до конца оставался всего лишь десяток страниц! И уж тем более, он, поэт, никогда не стал бы смешивать обычный вульгарный секс с истинными чувствами. Любовь! То, что он испытывал к похитительнице, можно было бы смело назвать совершенно другим словом!
Баль-За-Мин стиснул зубы и приказал себе молчать, сдерживаться, несмотря ни на что. Он отвернулся к стене, не желая устраивать вульгарный скандал. От громких скандалов навсегда отвратила крикливая маменька. Да и с кем здесь скандалить? Несчастная даже не понимала, что натворила! Иначе бы она не задавала глупых вопросов.