[26].
Было шесть часов утра 4(16) августа 1873 года, когда из русского лагеря под Змукширом выехало шестеро «туркмен». Весь лагерь сошелся провожать их. Даже сам суровый Кауфман выехал со свитой и, пожав руку одному из «туркмен», отрывисто произнес:
– Желаю возвращения, но на всякий случай прощайте! Мнимый туркмен был Скобелев. Его сопровождали казак-уралец Андрей Лысманов, преданный слуга Михаила Дмитриевича Козловский, мещанин Николай Игнатьев, остальные трое являлись настоящими туркменами и служили проводниками (Назар, Нефес-Мерген и Дурды). Верховые с четырьмя вьючными лошадьми, несшими на себе провиант и бурдюки с водою, стали углубляться в пустыни.
Лысманов и Игнатьев ехали последними; проводники находились впереди, Скобелев – между ними.
– Помоги, господи, вернуться! – набожно перекрестился Игнатьев, оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на восходящее солнце.
– Все в руках божьих, – согласился с ним Лысманов, – только и на командира надейся тоже. Он у нас лихой – с ним не пропадешь!
Одного только боюсь, встретятся нам джигиты, сразу в нем не своего признают – сказал Игтатьев, – ишь он какой чистый, да белый.
В Скобелеве, несмотря на пестрый халат и высокую баранью шапку, действительно трудно было признать питомца безводных пустынь. Да и садился он на коня совсем не по-туркменски…
Лагерь тем временем скрылся уже из виду, во все стороны от путников расстилалась голая равнина, твердая, глинистая, потрескавшаяся от палящего зноя. Ни малейшего признака жизни не замечалось в ней. Тоска охватывала человека при одном только взгляде на эту беспредельную даль, таившую в себе неведомые опасности. Спутники Скобелева смолкли: видно, и их сердца томила тоска, мучили думы о том, что ждет их впереди… Присмирели и привычные джигиты. Пустыня и их давила своим безлюдьем. Только Михаил Дмитриевич держался бодро. Лишь брови его были нахмурены да глаза как-то особенно пристально смотрели в стлавшуюся перед ними безжизненную даль.
Вот как рассказывает об этой экспедиции Полторацкий, записавший рассказ Скобелева. «Выехав ночью, группа направилась на запад и осторожно вперед, в первый день благополучно достигла колодца, очень скудного водой, за 32 километра от нашей позиции. Скобелев измерял расстояние быстротой хода лошади и на всем пути заносил на план все, что встречал по дороге или видел по сторонам на горизонте.
На второй день проехали 37 километров. Хотя на горизонте, слева от себя, заметили несколько человек конных, но добрались до колодцев и переночевали на них без всяких происшествий. Третий переезд в 34 километра совершился благополучно; но только что напоив коней, они расположились на отдых, вдали показалась партия иомудов, направлявшаяся прямо к их колодцу. Туркмены-проводники Скобелева немедленно уложили его на землю и, накрыв кошмами, категорически потребовали от него не подавать признаков жизни и недвижимо ожидать, пока непрошеные гости не уедут в степь.
На четвертый день не видели никого. На пятом переходе встретили на перепутье пять иомудов, с которыми обменялись пустыми вопросами и разъехались без последствий. На шестой день очень большой перегон в 40 километров наши всадники совершили с великим затруднением, так как их лошади до того измучились, что последние двенадцать километров до цели им пришлось тащить их в поводу. Но на следующее утро, когда они были так далеко от возможности трагической развязки и спокойно отдыхали у Имды-Кудука, перечисляя все опасные минуты, испытанные ими на пройденном пути, едва не случилось происшествие, могущее иметь страшные последствия…
Окрепнув после продолжительного сна, спутники весело и беспечно болтали между собою на природных языках и увлеклись до того, что не обратили внимание, как молодой пастух, отделившийся от своего стада баранов, подошел к колодцу. Зачерпнул воды и, отойдя от них несколько шагов, растянулся на солнце – не спать, а внимательно слушать их речи. Прошел час или более, как беззаботно глядевшая группа увидела мальчишку во всю прыть бегущего мимо своего стада в степь, оглашая воздух пронзительными криками. Встревоженные туркмены в один миг сообразили грозившую им опасность, и вся компания, не теряя ни минуты, вскочила на коней и в карьер бросилась в обратный путь. Терять времени было действительно невозможно, потому что пастух, добежав до ближайшего иомудского кочевья, поднял там тревогу, и более сотни врагов понеслись по пятам беглецов. Скобелев говорил, что они обязаны своим спасением единственно резвости своих коней, вдоволь напившихся воды и съевших накануне усиленную порцию ячменя.
Благоразумие подсказывало, что нужно уходить поскорее назад. Скобелев решил, что задача его выполнена. Не исследованный ранее маршрут пройден и отмечен им по карте, а потому и в степи делать более нечего.
Немного отдохнув, разведчики тронулись в обратный путь. И благополучно вернулись в Хиву.
За семь дней Скобелев, постоянно рискуя жизнью, прошел сотни километров, с успехом выполнив поставленную задачу. Сверив свои данные с общей картой Хивинской степи, он явился к начальнику штаба генералу Троцкому, а потом и к самому Кауфману.
Результаты рекогносцировки подтвердили, что отряд Маркозова с тяжелыми вьюками и артиллерией по объективным причинам не смог преодолеть пустыню. Даже сильные верховые лошади едва тащились здесь по глубоким пескам. Необхдимо прибавить, что многие колодцы во время пути Маркозова были намеренно завалены неприятелем, и станет понятна тяжелая необходимость его отряда вернуться.
За эту рекогносцировку Скобелев был награжден орденом св. Георгия 4-й степени.
Генерал Кауфман, поздравляя Михаила Дмитриевича с крестом, сказал:
– Вы исправили в моих глазах ваши прежние ошибки! В конце года, по возвращении из Средней Азии, Скобелев был принят государем довольно благожелательно – видимо, соответствующие отзывы Кауфмана сделали свое дело.
«Скобелев, – писал об этом времени В. А. Полторацкий, – бесспорно умный и очень образованный человек, природная даровитость и выдающиеся способности которого, конечно, ставят его гораздо выше многих. Поэтому неудивительно, что Скобелев, с выдающеюся красивою внешностью, а особенно талантливостью и умом, нигде не мог ужиться, не перессорившись и восстановив против себя многих, чему явным доказательством служит его скитальческая служба. Сначала кавалергард, потом гродненский гусар, академик, строевой и штабной офицер, он переходил из одного военного округа в другой, нигде не удовлетворяя себя, но и наживая массу врагов… Ненасытная натура его начинает снова (после получения Георгиевского креста) работать, и он для удовлетворения чудовищного честолюбия лбом пробьет стену, чтобы изобрести путь к дальнейшему ходу своей карьеры»[27].
После окончания военных действий между Кауфманом и восстановленным им на ханском престоле Мухаммедом Рахимом 12 (24) августа 1873 года в Гандемланском саду, близ Хивы, был подписан продиктованный генерал-губернатором мирный договор. По его условиям хан признавал свою вассальную зависимость от Российской империи. Он обязался способствовать торговле российских купцов и обеспечивать их безопасность[28].
Покинув Среднюю Азию, Скобелев отправился в Париж. Чтобы отдохнуть. Но вскоре бездействие ему надоело, и он переправился в Испанию, где шла война между карлистами и царствовавшими представителями династии испанских Бурбонов. Карлисты поддерживали внука так называемого Карла V – дона Карлоса-младшего (под именем Карла VII) – и были в конце концов разгромлены правительственными войсками. Но Скобелев прибыл в Испанию в разгар сражений, надеясь изучить боевой опыт.
Как отмечал писатель В. И. Немирович-Данченко, хорошо знавший Михаила Дмитриевича и сопровождавший его во многих походах, в данном случае Скобелев вовсе не являлся традиционным Бонапартом, для которого все равно, где бы ни драться, лишь бы драться. Он, как военный специалист, смотрел на это дело и брал свое, где его находил, вглядывался во все, что ему казалось полезным и заслуживающим более пристального наблюдения. Оттуда в Париж он вернулся с парою попугаев, целою массою оружия и громадным количеством заметок и записок о партизанской горной войне, об обороне местностей не регулярной, а только что набранной из крестьян армией.
– Мне надо было видеть и знать, что такое народная война, и как ею руководить при случае. Можно сочувствовать или нет карлистским генералам, но только у них можно было учиться тактике народной войны, – говорил Михаил Дмитриевич[29].
Впоследствии многие из карлистов вспоминали «русского красавца» и восторженно отзывались о тех неделях, которые он провел с ними.
Своим друзьям М. Д. Скобелев говорил:
– Некоторые не понимают, зачем я был там. Меня называли по этому случаю кондотьери, искателем приключений. Глупое слово. Не ища их, многому не научишься. Лучше видеть в горах, как мужик бьет регулярного, храброго солдата, чем тратить досуг на парижский кабак с неизбежной международной девицей легкого поведения. У нас неизбежна война с соседями. Они ворвутся к нам, это несомненно. Ведь мы против их крепостей строим только церкви и все стратегические пути заселяем иностранцами. Чтобы выбросить вражеские войска – надо будет организовать позади народную стихийную войну.
О карлистах и об их тактике Скобелев сделал подробный доклад. Дошло до двора и там вызвало крайнее недовольство. «Чего он суется, куда его не зовут». Всякая любознательность вне парижских кабаков и кокоточных спален казалась чем-то непозволительным, оскорбительным. Даже какой-то из его «друзей», воспользовавшись дурным расположением Александра II, рассказал ему о поездке Скобелева к дон Карлосу.
– Надо ему обрезать крылья… Слишком далеко летает.
– И государь при первом докладе Д. А. Милютина спросил у него: