Действительно, на следующее утро Скобелев с генералом Струковым, полковником Гродековым, ординарцами и несколькими казаками отправились в гости к туркам.
Всего со Скобелевым было человек пятнадцать, и эта горсточка русских людей направились в самую гущу фанатически настроенной обозленной неудачами турецкой армии.
Выехали утром. До турецких укреплений было километров тридцать. Скобелев на своем любимом коне, белоснежном красавце Шейново был весел, шутил со спутниками, хотя глаза его то и дело зорко вглядывались в даль. Наконец, перед путниками вытянулась грязная с болотистыми берегами речка Карасу. Вправо за нею высились грозный турецкий редут, мрачно глядевший на русских жерлами орудий.
Не говоря ни слова, Скобелев повернул коня и направился в сторону этого укрепления. Офицеры и казаки последовали за ним. Скоро оказалось, что даже до Карасу нельзя добраться – слишком вязко было предбрежное болото. Тогда Михаил Дмитриевич распорядился отыскать брод.
– Ваше превосходительство, – заметил один из ординарцев, – здесь невозможно перебраться! Но километрах в трех есть мостик…
Скобелев сверкнул на него глазами, дал шпоры коню и решительно направился в болото. Конь, чувствуя зыбкую, вязкую почву, заупрямился. Михаил Дмитриевич решительно и сильно двинул его вперед. Умное животное сделало прыжок, но увязло в болоте и опрокинулось на бок вместе со своим всадником. К Скобелеву бросились его спутники, но, прежде чем они успели добраться до него, генерал уже стал на ноги, поднял коня, вскочил на него и преодолел болото, а затем и реку.
Пораженные турки не препятствовали русским осматривать позиции. Из редута Скобелев со своими офицерами проезжал по всей линии укреплений и добрался до берега Мраморного моря. Турецкие солдаты и офицеры почтительно отдавали честь русскому герою. С тех пор прогулка к Мраморному морю стала любимейшим развлечением скобелевцев.
Вскоре русские офицеры получили разрешение бывать и в самом Константинополе. Скобелевская дивизия продвинулась значительно вперед. Сам Михаил Дмитриевич был назначен командиром 4-го корпуса (16-я и 30-я дивизии) и избрал для своего пребывания деревню св. Георгия на узле дорог, выходивших в Константинополь.
Теперь Скобелев часто наезжал в столицу Турции для того, чтобы обеспечить своих солдат всем необходимым. В госпиталях свыше всякой нормы было белья и запасов необходимых лекарств. Одежда солдат на походе сильно пообтрепалась, и Скобелев добился разрешения отправить в Одессу нескольких офицеров для закупки сукна, которое они доставили в корпус и в полках закипела работа, и скоро скобелевцы, все до одного, были одеты в новые, прямо с иголочки мундиры. Благодаря заботе Михаила Дмитриевича были заменены неудобные кепки на гвардейские фуражки. Солдаты восторгались: им казалось, что эти головные уборы пожалованы были за отличия под Плевной и переход через Балканы…
Еще более привлекал к себе солдатские сердца Михаил Дмитриевич своим обращением. Суровый, величаво-холодный, грозный в бою, в дни отдыха он был по-дружески нежен с подчиненными. Иногда казалось, будто он в лицо знает всех солдат, по крайней мере своей прославленной 16-й дивизии.
Очевидец описывает такие случаи. Идет по лагерю Скобелев, навстречу ему пробирается сторонкой солдатик, стараясь всеми силами не попасться на глаза генералу. Вдруг оклик:
– Эй, нижний чин, стой!
Солдатик ни жив ни мертв останавливается и вытягивается в струну перед корпусным.
– Петров? – слышит он несколько картавящего генерала.
– Никак нет, ваше превосходительство, Степанов!
– Ах да, Степанов; как я это позабыть мог, братец… Ведь мы с тобой плевненские.
– Так точно, ваше превосходительство!
– Да, да, помню, в траншеях вместе были… Что, Степанов, поди по деревне скучаешь? Поди, родители там остались?…
– Так точно, ваше превосходительство! Отец с матерью….
– Не скучай, скоро и по домам теперь… Послужили мы с тобой, Степанов, Отчизне, поработали всласть, теперь и на печке поваляться не грех… Ну, ступай, Степанов. Будешь в деревне, что понадобится, мне пиши, не стесняйся. А я товарища не забуду… Прощай пока!
Генерал отходит, а солдат как зачарованный стоит на месте и долго-долго смотрит ему в след. В душе его растет горделивое сознание, что и он вовсе не какой-нибудь Степанов из захолустной деревушки, а Степанов – воевавший со Скобелевым, не простой солдат, а скобелевец, и горд Степанов и изо всех сил старается стать достойным сослуживцем Михаила Дмитриевича.
Если, встречаясь с солдатиком, Михаил Дмитриевич замечал, что у того что-нибудь не в порядке, то не бранил, не кричал на него, не грозил всевозможными карами.
– Как же это ты так, братец? – журил он виноватого, и не стыдно это тебе? Вот уж от тебя-то никак ничего подобного я не ожидал!
– Виноват, ваше превосходительство! – чуть не плачет солдат, удивляясь и в то же время гордясь тем, что генерал от него не ожидал неисправности…
– Только что разве виноват! Даешь слово, что в другой раз этого не будет?
– Так точно, ваше превосходительство, даю…
– Ну, смотри! Не давши слова, – крепись, давши – держись!
Чаще всего бывало, что после подобного генеральского выговора солдат исправлялся и становился образцовым…[114].
Когда в Сан-Стефано среди солдат вдруг началась эпидемия тифа, Скобелев плакал, узнав, что и среди его корпуса есть заболевания. Слезы этого железного человека, проливаемые о подчиненных, все более и более увеличивали любовь к нему. Солдаты не только 4-го корпуса, но и из других подразделений боготворили Михаила Дмитриевича…
В своих поездках в Константинополь Скобелев нередко наведывался в турецкие лагеря. Если приходилось бывать там в обеденное время, он прямо отправлялся к котлам, брал у ближайшего повара ложку и снимал пробу. При обнаружении в приготовленной пище какого-нибудь недостатка, немедленно присылал к туркам свой провиант, а иногда и своих кашеваров, угощавших с русским радушием недавних врагов кислыми щами и кашей. И среди турок быстро росла популярность М. Д. Скобелева.
В одну из таких поездок Михаил Дмитриевич заехал в совершенно незнакомый турецкий гарнизон. Там его не знали, и добродушные повара удивились увидев русского генерала у своего котла. Однако Скобелев улыбался так ласково, что замешательство скоро прошло, они тоже улыбались, весело смотрели на Скобелева, взявшего ложку, – он зачерпнул, подул и стал пробовать.
– Однако какой здесь мерзостью их кормят! – воскликнул он, обращаясь к сопровождавшему его Дукмасову. – На что наш солдат неприхотлив, а такой бурды он не стал бы есть! А между тем взгляните, какой все здоровый народ!
Когда он говорил, вокруг собрались офицеры, подошел командовавший здесь турецкий генерал. Скобелев какое-то время добродушно говорил с ним по-французски.
– А где здесь ближайшая дорога в Константинополь? – обратился он к паше при прощании.
– Вам придется ехать назад, – ответил тот.
– Зачем? Разве по этой тропинке нельзя пробраться? – указал Михаил Дмитриевич на узкую тропку, пролегавшую через не особенно высокий горный кряжик в так называемую «Райскую долину», по которой был ближайший путь к столице Турции.
– Нет, – улыбнулся паша, – здесь с трудом проходят пешие, а верхом немыслимо проехать.
– А вот мы попробуем! – сказал Скобелев и направил коня рысью к обрыву.
Дукмасов и трое казаков последовали за ним.
На лице паши отразилось удивление, турецкие офицеры о чем-то громко заговорили между собой.
– Дукмасов, – обратился Скобелев к своему другу-ординарцу, – поезжай вперед, докажем им, что проехать тут можно. Чепуху они городят!
Лихой казак быстро поднялся вверх к тому месту, где тропка начинала спускаться вниз. Оттуда он увидел страшный спуск, крутой, местами обрывистый, почти отвесный. Тропка шириной не более метра извивалась лентой, спускаясь вниз.
– Ваше превосходительство, – сказал Дукмасов, – не лучше ли нам вернуться…. Здесь действительно мудрено проехать….
– Поезжайте! – вспылил Скобелев, и глаза его так и засверкали, – я дал слово, что проеду и сдержу его!
Оглянувшись назад, Дукмасов увидел, что весь турецкий лагерь собрался у начала подъема и смотрит вверх, глаз не спуская с русских удальцов. Это подзадорило казака, и он, тронув коня, начал спуск. Скобелев следовал за ним, три казака вытянулись гуськом позади генерала. Тропинка была настолько узка, что лошади еле-еле могли ступать по ней. С левой стороны был крутой подъем, с правой – обрыв метров сто глубиной. Малейшее неосторожное движение коня, и всадник вместе с ним покатился бы в бездну.
Но не одно только честолюбие заставило Михаила Дмитриевича выбрать эту опасную дорогу. Он хотел доказать туркам, что для русских людей нет ничего невозможного. Спуск был закончен благополучно. Внизу Скобелев остановился, оглянулся назад, смерил гору глазами.
– А турки-то на нас поглядывают! – сказал Дукмасов, обращая внимание генерала на группу турецких офицеров, следивших за ними с высоты перевала.
Скобелев только улыбнулся в ответ и припустил коня.
Так старался даже в дни перемирия Михаил Дмитриевич добиться уважения турок к их недавним противникам[115].
Подписанию мирного договора предшествовало значительное противодействие со стороны западных держав. Лондон, Берлин и Вена единым фронтом выступили против условий мира русских. Англия и Австро-Венгрия оказали давление на Россию с целью заставить ее ограничить требования к Турции. Особенно непримиримую позицию они заняли в вопросе создания большого автономного болгарского государства.
Англия еще до начала переговоров, под предлогом защиты британских подданных в Константинополе, без согласия турецкого правительства ввела военные корабли в Мраморное море. В специальной ноте от 29 января (10) февраля 1878 года Россия предупредила Англию, что в случае высадки англичан в Галлиполи или на Босфоре русские войска займут Константинополь.