В Петербурге рассчитывали, что экспедиция займет Ахал-Текинский оазис, но царское правительство не желало широких военных действий. Зная характер Скобелева, военный министр Д. А. Милютин заявил новому командующему: «Военные действия не цель, а только средство к умиротворению туркмен, а потому не следует искать боя»[163].
Отправляясь в экспедицию, «имея в виду предстоящие при этом боевые дела, в которых для каждого участвующего, возможно найти смерть», Скобелев захотел сделать духовное завещание. В письме к своему доверенному лицу И. И. Маслову от 2 апреля 1880 года из Минска, куда Скобелев заехал проститься со своим 4-м корпусом, он намечает содержание завещания[164]. Оно очень интересно и говорит не только о его личных чувствах к людям, ему близким, но и о его общественных взглядах, характерных для той эпохи.
Он обеспечил свою любимую мать на всю ее жизнь, далее говорит о «выделении села Спасского на инвалидный дом, который тем более мне близок и к сердцу, и к совести, – грустно мотивирует он, – что на моей ответственности при постоянном боевом командовании лежит много геройской крови да, к сожалению, и в предстоящих действиях еще ляжет. Я чувствую потребность сделать в пределах возможного для наших инвалидов доброе». В завещании этому инвалидному дому присваивается название «Скобелевского» и предоставляется «оному в собственность из состоящих при том селе удобных земель и всякого рода угодий потребное количество оных в таком размере, чтобы доходами с этих земель или угодий вполне обеспечивалось в вечные времена содержание и существование предполагаемого инвалидного дома».
Затем «существующие в селе Спасском Рязанской губернии Ряжского уезда училища, как рассадники народного образования, должны быть поддерживаемы и обеспечены выдачей денежных сумм, потребных на приобретение школьных пособий, приличное жалование учителям и проч.». Здесь важен не столько сам факт заботы Скобелева о народном просвещении, русская широта и щедрость, сколько гуманизм и прогрессивные взгляды, присуще этому незаурядному военачальнику. Так, в письме к И. И. Маслову он делится своими соображениями: «Потребность народного образования ощущается в нашем отечестве всеми людьми честными, совесть которых не заглушена инстинктами обжорства в обширнейшем и, скажу, худшем смысле этого слова. Я считаю делом добрым и русским, владея состоянием, в случае моей кончины обеспечить по возможности средствами великое дело народного образования. В такой постановке вопроса я даже вижу, хотя отчасти, исцеление тем ужасным бедствиями, которые всегда влечет за собою война».
…План экспедиции созревал у Скобелева постепенно. Остановившись почти на такой же численности войск, какая была у Ломакина, он принял за единицу формирования не батальон, а роту, считая, что для войны в степных условиях это более рационально. Отряд он задумал экипировать по последнему слову тогдашней военной науки: здесь были пулеметы, ракеты, ручные гранаты, особый инженерный и артиллерийский парки, опреснители. Продовольственный режим главнокомандующий определил фразой: «Кормить до отвалу и не жалеть того, что испортится».
Когда, еще в Красноводске, Скобелев начал свои приготовления к походу на Геок-Тепе, вдруг оказалось, что невозможно достать верблюдов, а без этих животных о переходе через песчаные степи нечего было и мечтать. Сколько ни бились, верблюдов достать не могли. Туркмены наотрез отказались поставлять их из боязни, что текинцы жестоко за это отомстят. Скобелев даже арестовал пятерых влиятельных старшин, но и это не помогло: кочевники упорствовали, а время шло, и откладывать начало похода становилось невозможным.
Текинцы смелели день ото дня. Однажды они напали на доктора Студитского, возвращавшегося с конвоем после объезда постов. Во время схватки Студитский был убит, а его спутников спасла от плена только случайно подошедшая рота. Михаил Дмитриевич из опыта знал, что на текинцев действует только сила, а тут каждый день промедления все более убеждал их, что русские не в состоянии ответить. Тогда Скобелев вспомнил о Громове, русском купце, которого знал еще со времен Хивинского похода. Он вызвал купца, не торгуясь, уговорился о цене, и тот, хотя и с опозданием, доставил сперва в Красноводске, а потом и Чикишляр 12 000 великолепных верблюдов, купленных у туркмен-иомудов.
Теперь «белый генерал» был уверен, что с таким обилием вьючных животных ему удастся преодолеть бескрайние пески. С помощью капитана второго ранга С. О. Макарова (будущего адмирала) он использовал Михайловский залив как водную артерию для проникновения в глубь страны, обследовал, насколько судоходна каждая река, и усиленно занялся проведением железных дорог – обыкновенной и переносной.
Через несколько дней после прибытия Скобелев уже определил главные направления экспедиции: от Красноводска и Чикишляра – от двух оснований треугольника он наметил вершину, базу для наступления – Кизыл-Арват.
Скобелев прибыл в Чикишляр 7 (19) мая 1880 года. На том же пароходе, на котором плыл он, везли и его чудного, необыкновенной красоты, белого коня. Когда пароход уже приближался к берегу, Михаил Дмитриевич не позволил идти к пристани, а распорядился остановиться прямо в море. Потом он приказал вывести своего коня и спустить его в море. Красавец-конь немедленно очутился на волнах седого Каспия. Умное животное огляделось вокруг и поплыло прямо к берегу.
– Выплывет – успех нас ждет! – громко, так, чтобы все кругом слышали его слова, произнес генерал.
На пароходе все замерли. Белый красавец уже слился с седою пеной буруна. Его несколько минут не было видно. Вдруг громкий возглас восторга потряс пароход. Кто в бинокли, кто невооруженным глазом увидели коня генерала, благополучно выбравшегося на берег. Еще мгновение – и конь, отряхнувшись, уже мчался с веселым ржанием к лагерю.
Чикишляр – это старая, полуразрушенная, не столько людьми, сколько временем, текинская крепость на восточном берегу Каспийского моря. Уже давно, когда русские только стали утверждаться в песчаных пустынях, остатки крепости были превращены ими в наблюдательный пост. Появились кое-какие строения, замелькали «белые рубахи» молодцов кавказцев, почти непрерывно слышался рев верблюдов.
В мае 1880 года Михаил Дмитриевич прибыл сюда вместе с начальником штаба полковником Николаем Ивановичем Гродековым. Понемногу стали собираться офицеры, и скоро заброшенный пост так и закипел веселым оживлением.
Среди прибывших военных особенное внимание обращал на себя высокий, красивый старик, чрезвычайно подвижный, всегда веселый, улыбающийся. Постоянные обитатели Чикишлярского поста с удивлением поглядывали на него. Старик, видимо, был очень близок к Скобелеву. Он непринужденно разговаривал с прославленным героем, иногда слышали, как он, говоря с ним всегда по-французски, называл его сыном. Михаил же Дмитриевич относился к нему с почтительностью и заботливостью.
– Кто это? – спрашивали чикишлярцы у прибывших с генералом.
– Разве вы не знаете? – в свою очередь удивлялись те, – это Жирарде.
– Кто такой Жирарде?
– Учитель и воспитатель Михаила Дмитриевича.
Жирарде все время стремился быть поближе к своему гениальному воспитаннику. Он был с ним и в Хиве, и в покоренном Коканде, не разлучался с ним и под Плевной, и в Минске, а теперь сопровождал его в походе на текинцев. В такой близости учителя и ученика было все же что-то, на наш взгляд, неестественное, скрывалась какая-то тайна, разгадать которую попробуем позднее.
Операция была намечена в общих чертах еще в Петербурге, и тогда же посланы на места соответствующие приказания по подготовке к ней. Это дало возможность через 16 дней после высадки в Чикишляре двинуться в глубь страны – для отыскания пересечения Красноводской и Атрекской дорог. Пройдя 300 километров, перевалив через Текинский хребет, Скобелев взял Кизыл-Арват и 31 мая (12 июня) занял Бами, что в ста километрах от Геок-Тепе, как базу для наступления на крепость противника.
Внешний вид аула Бами предстает в одном из описаний. Аул расположен на ручье, текущем с гор. Ручей по выходе из ущелья течет по искусственной насыпи, которая на протяжении каждых 100 метров прерывается уступами, где расположены водяные мельницы и боевые глиняные башни. Приведя в движение несколько мельниц, ручей посредством оросительных канав, которыми окружены обработанные квадратные участки земли, разливается по полям, засеянным в основном джугарой (травянистое растение семейство злаков). В окрестностях аула расположились прекрасные бахчи с дынями, арбузами и тыквами. Глиняная крепость имела шагов триста в длину и была выстроена в виде четырехугольника. В нее вели двое деревянных ворот с навесными бойницами над ними. В крепости размещались подземные помещения для продуктов. Стены высотой 6 метров имели толщину 3 метра, перед ними находился глубокий ров[165].
Захват населенных пунктов на исконной земле противника произвел на местное население огромное впечатление. Это было самое время жатвы в оазисах, поэтому русские войска сумели запастись продовольствием. Кроме того, Скобелев завел в Бами и свое сельское хозяйство. Один из этапов был пройден разрешен один из вопросов: «пустыня уже кормила войну». Даже кавалерия во время осады снабжалась фуражом, собранным на месте. Полковник Гродеков сумел оборудовать также «персидскую базу», которой, правда, не пришлось и воспользоваться до штурма, но зато она дала возможность не испытывать недостатка в продовольствии.
Перенесение подготовительных работ в Бами имело еще и то значение, что разубеждало текинцев в том, что русские могут жить только у моря.
Быстрое продвижение в глубину неприятельского оазиса по безводной пустыне само по себе явилось серьезным испытанием для войск. Нужно было не только отражать набеги неприятеля, но и занимать встречающиеся туркменские аулы. Трудности перехода увеличивались в связи с неотложными работами по оборудованию театра военных действий. Достаточно сказать, что каждый столб для устройства телеграфа привозился из Баку.