Крепость Геок-Тепе представляла неправильный четырехугольник. Ее стены были 300–500 метров в длину, с множеством выходов. Толщина стен – около 5-10 метров в основании, а ширина коридора на гребне между стенами – около 6 метров. Внутри крепости, по разным данным, сосредоточивались 25–40 тыс. защитников, в том числе 7-10 тыс. конных. Оружие было самое примитивное, в основном холодное. «Против современного типа войска, – пишет А. Н. Куропаткин, – вооруженного скорострельным оружием, боролось население, в котором каждый мужчина считался воином, но главным своим оружием считал «клыч», т. е. шашку, и главным видом боя – бой рукопашный»[184].
В крепости Геок-Тепе насчитывалось всего 4–5 тыс. ружей, из них около 600 русских берданок, отбитых в 1879 году во время первой экспедиции. Многочисленной артиллерии царских войск противостояла одна медная шестифунтовая пушка, трофей, захваченный в 1858 году у иранских войск, из которой стреляли раз в день камнями, обвернутыми в промасленный войлок. Впрочем они ни разу не долетели до позиций осаждавших крепость царских войск. После взятия Геок-Тепе в ней оказалось до 12 тыс. кибиток, множество землянок, погребов, где были сложены ковры, одежда, женские украшения, котлы, ткацкие станки, орудия земледельцев и т. д.[185]
Защитники крепости посылали послов в Мерв, к хивинским иомудам, к курдам в Буджнурд с просьбой о помощи. «Только один Мерв обещал вооруженную помощь… Мервский отряд в 2000 человек прибыл в Геок-Тепе в ночь на 11 (23) декабря, когда русский лагерь стоял уже в Егин-Батыр-кале». Уже на следующий день текинские всадники подскакивали к царским войскам и выкрикивали «хабар» (новость): «Прибыла подмога из Мерва, мы готовы, идите»[186]. Мервский отряд принимал участие во всех ночных вылазках и оставался в крепости до 5 (17) января 1881 года.
Тыкма-сердар объявил газават, т. е. священную войну против русских. Все, кто был с ним, ответили на призыв клятвой умереть, но не сдавать крепость. Даже женщины примкнули к защитникам и выразили готовность биться против Гезкаллы и его воинов. Муллы стихами из Корана воодушевляли текинцев, их вожди говорили, что помощь не замедлит прийти и русские уйдут от стен Геок-Тепе, так же как ушли уже из степей год назад.
Уверенность в победе росла среди степняков. Никто их них не допускал даже мысли, что русские одержат над ними верх. Видя, как ведутся осадные работы, защитники крепости не понимали их значения и насмехались над русскими, будто бы закапывающимися в землю из страха перед ними, удалыми джигитами.
Хмурились скобелевские воины, когда до них долетали эти чересчур самоуверенные и насмешливые отзывы степняков. Текинская крепость не казалась им такой твердыней, которую они, храбрые русские, не могли бы взять штурмом.
На первых порах воинское счастье как будто бы улыбалось текинцам: иногда им удавалось одерживать незначительные победы в схватках с осаждающими. Но никто, даже наиболее дальновидные из них, упорно не замечали, что русские подходят все ближе и ближе к крепости.
Вокруг Геок-Тепе было много текинских кал (глинобитные укрепленные туркменские жилища. – А.Ш.). Постепенно скобелевцы овладевали ими, и наконец было получено приказание взять окруженную садами калу, на которой было удобно готовиться к штурму крепости.
Взятие этой калы М. Д. Скобелев поручил одному из своих ближайших помощников, генералу Н. Г. Петрусевичу.
– Уверен, генерал, что кала перейдет в ваши руки! – сказал Михаил Дмитриевич, напутствуя Петрусевича.
То, что скобелевцы овладеют калой и сомнений быть не могло. Погода, казалось, способствовала операции русских. Стоял густой туман, совершенно скрывавший движение отряда. Кала издали казалась пустой. Оттуда не доносилось ни звука; напротив текинцы всегда выдавали свое присутствие громким шумом, галденьем, иногда даже выстрелами.
Небольшой отряд Петрусевича быстро приближался к кале. Впереди цепью рассыпались конные джигиты, с громкими криками поскакавшие ко рву калы. Никто не выглянул оттуда, ни одного звука не донеслось навстречу наступавшим. Это дало повод Петрусевичу предположить, что кала оставлена, и его отряд уже без опаски подошел к ее стенам.
Однако как только русские приблизились к самой кале, оттуда грянул залп из многих ружей, и около генерала сразу повалилось на землю человек пятнадцать наступавших. Началась вполне понятная суматоха, но длилась она недолго.
– Ребята! – загремел, покрывая трескотню выстрелов, голос Петрусевича. – вперед! За мной. Помни присягу!
Генерал пришпорил коня и поскакал к укреплению. С громким «ура» последовали за ним его офицеры и солдаты. Текинские пули уже не могли остановить храбрецов. Вихрем ворвались они через узкий проход внутрь калы, впереди всех был Петрусевич. Текинцы густой толпой сбились на противоположной стороне, держа ружья на прицеле.
– Братцы! – закричал генерал. – Бери их!
Он с обнаженной шашкой кинулся на степняков, но в это мгновение грянул залп, и Петрусевич с болезненным стоном откинулся назад. Бежавшие позади казаки едва успели поддержать его. Генерал был весь обагрен кровью.
– Умираю! – прохрипел он. – Не выдавайте… Вперед, ребята!
Новый залп сбил поддерживавших Петрусевича казаков с ног. Генерал упал на землю. Текинцы, воя, как дикие звери, кинулись, чтобы овладеть телом русского командира. Однако на них наскочили уже ворвавшиеся в калу казаки и драгуны. Засверкали шашки и кинжалы. Началась ожесточенная рукопашная схватка. Обе стороны рубились с величайшим мужеством, но русских ворвалось в калу очень немного. Текинцы обвили их живым кольцом. Часть туркмен взобралась на стены и меткими выстрелами поражала тех, кто приближался к кале. Смельчаки внутри жилища изнемогали. Те, кто находился снаружи, представляли, какая кровавая драма развернулась за высокими стенами, где энергично и метко отстреливались враги. Но вскоре отсутствие генерала было замечено. Презирая опасность, кинулась в атаку находившаяся невдалеке казачья сотня под командой князя Голицына. Казаки так торопились на выручку, что некоторые из них не успели даже шашек обнажить и бились нагайками. Они ворвались в укрепление как раз вовремя и выручили своих, осторожно вынесли тело Петрусевича. Бой сейчас же закипел и в самой кале, и в окружавших ее садах. Победа оставалась за нападавшими, когда полковник Арцишевский, принявший после смерти генерала Петрусевича командование кавалерийским отрядом, дал «отбой». В воздухе раздался резкий сигнал отступления. В первые мгновения никто не поверил ему, но сигнальная труба настойчиво звала назад и волей-неволей этому призыву пришлось подчиниться[187].
После оказалось, что из Геок-Тепе выбрались целые тучи текинцев, грозившиеся своей численностью задавить небольшой русский отряд, и «белый генерал», заметивший опасность, вовремя успел отозвать своих воинов назад.
Глубоко и искренне было горе Михаила Дмитриевича, когда ему доложили о гибели Петрусевича.
– Я потерял в нем свою правую руку, – говорил он, – такие люди незаменимы. Он любил свое дело, только ему одному был предан.
Трогательно проходили похороны погибшего героя. Вместе с ним в одну могилу положили и казаков, кинувшихся выручать его и нашедших смерть подле своего командира. Скобелев первый бросил горсть земли на тела своих соратников, и все, кто стоял около могилы, видели, что слезы блестели на его глазах.
Но горевать не было времени. Каждый час дня и ночи занимали работа по возведению траншей и окопов. Михаил Дмитриевич не знал, что такое отдых. Его видели всюду на работах. Здесь он указывал направление траншей, там подбадривал энергичным словом, но ласково, без озлобления, уставших, в другом месте определял направление подкопов, которые проделывали для закладки мин под стены текинской крепости. В палатке-канцелярии Скобелев постоянно проводил совещания с начальниками отдельных частей. Ночью свеча никогда не гасла в его личной отдельной палатке: генерал просматривал множество поступающих в отряд бумаг, разрешал всевозможные дела, диктовал приказы на следующий день.
Вскоре траншеи и окопы настолько приблизились к крепости, что и текинцы, наконец, сообразили, что русские вовсе не закапываются в землю, а подходят к крепости, чтобы ударить по ней с близкого расстояния.
А, сообразив это, текинцы не преминули попробовать прогнать противника. Они были уверены, что стоит им только опрокинуться всей своей массой на русских – и те будут смяты.
В беззвездную и безлунную ночь 28 декабря (9 января), несмотря на кромешную темень, солдаты продолжали работы. На правом фланге осаждающих двое офицеров – инженеры Сандецкий и Черняк: вышли за второй ряд траншей, чтобы наметить направление работ на следующий день. Они не предполагали и малейшей опасности, оставив в траншеях свои шашки и револьверы. С ними был только один солдатик, шедший несколько впереди. Инженеры находились шагах в пятидесяти от траншей, когда солдатик вдруг остановился и не своим голосом крикнул:
– Спасайтесь… Текинцы впереди!
Сандецкий и Черняк на мгновение замерли на месте. Совсем близко от них чернела какая-то движущаяся без единого звука масса. Не страх объял этих застигнутых врасплох людей. Они вспомнили, что в окопах остается совершенно неготовый к нападению батальон апшеронцев, ожидавший как раз в это время смены. Вспомнив о товарищах, Сандецкий и Черняк кинулись опрометью назад, предупреждая их об опасности. Однако время было упущено. Сандецкий тут же пал, изрубленный шашками нападающих, Черняка спас сопровождавший их солдат. Бедняга принял на себя удары текинцев. Офицер успел добраться до траншей и поднять там тревогу. Но было уже поздно. Следом за ним, как волны живого моря, ворвались в траншеи около четырех тысяч текинцев. Натиск был настолько неожиданным, стремительным, что апшеронцы успели сделать только несколько выстрелов. По несчастному стечению обстоятельств, как раз в это время к траншеям подбегала рота саперов.