Экспедиция обошлась в 13 млн. рублей и была закончена в 9 месяцев вместо предполагаемых двух лет! И то, что кампания обошлась сравнительно дешево, что уложились в малые сроки, что относительно немного потеряли человеческих жизней обусловливалось полководческим талантом «белого генерала». Он организовал боевые действия с той дальновидностью и расчетом, которые в наибольшей степени соответствовали записи в его кожаной книжке, сделанной еще под Махрамом: «Избегать поэзии в войне».
Имущество Геок-Тепе, кроме оружия, муки и фуража, было отдано на четыре дня в общее пользование, другими словами, на разграбление. Это разрешение отзывается сейчас чем-то средневековым. Так казалось и некоторым сподвижникам Скобелева, например, доктору Гейфельдеру Михаил Дмитриевич оправдывался тем, что хорошо знает Азию – на Востоке это означает полную победу, без чего текинцы не считали бы себя побежденными.
Официальный Петербург ликовал. Скобелев был произведен в генералы от инфантерии, или полные генералы, и получил орден Георгия 2-й степени. В царском дворце прошел «Большой выход с благодарственным молебствием». Милютин отметил, что овладение Геок-Тепе, «несомненно поправит наше положение не только в Закаспийском крае, но и в целой Азии»[193]. Это было тем более важно, что на сей раз в роли неудачников оказались английские захватчики, потерпевшие ряд поражений в Афганистане и Южной Африке.
Скобелеву очень хотелось, чтобы выстрелы 12 января 1881 года были в крае последними. Он требовал умиротворения края к февралю. «Мы извлечем, – писал он, – несомненные выгоды, если сумеем сохранить в полности дорого купленное, ныне несомненное, боевое обаяние, затем, вводя наши порядки, не поставим всего дела на чиновничью ногу, как везде, в обширном отрицательном смысле этого слова». В дальнейших словах Скобелева выражены принципы, на которых, по его предположению, должна строиться русская колониальная политика. «Наступает новое время полной равноправности и имущественной обеспеченности для населения, раз признавшего наши законы. По духу нашей среднеазиатской политики париев нет: это наша сила перед Англией. К сожалению, буйный нрав отдельных личностей не всегда на практике сходится с великими началами, корень которых следует искать в государственных основах великого княжества Московского. Ими только выросла на востоке допетровская Русь; в них теперь и наша сила. Чем скорее будет положен в тылу предел военному деспотизму и военному террору, тем выгоднее для русских интересов»[194].
Все имущество, оставшееся от конфискации, Скобелев объявил собственностью населения, распределением которого и спорам о нем будут ведать туземные суды – «мы в это теперь не входим». Все фуражировки в местностях, объявивших о своей покорности, отменяются. «Обратите строгое внимание, – писал Скобелев полковнику А. Ф. Арцишевскому, – на то, чтобы джигиты и другие служащие туземцы не брали с народа взяток и самовольных поборов. Предупреждаю, что виновные в этом будут казнены мною моей властью… Не допускайте войска до насилия; делайте все возможное для облегчения участи населения; конечно, желательно отобрать оружие, но настаивать и насиловать отнюдь не нужно… Не затрагивайте вопроса об освобождении от военной службы, текинцы такие молодцы, что несколько сотен такой кавалерии сводить под Вену не плохое дело… Особенно нужно позаботиться о выборе «надежных и честных офицеров для занятий должностей по народному управлению. С возвращающимся населением обращайтесь честно, где выгодно, даже великодушно, в особенности опасайтесь стать на почву чиновничьих придирок и бюрократических проволочек; Азия этого не выносит»[195].
После взятия Геок-Тепе Скобелев почувствовал большую усталость и тот упадок настроения, который бывает после завершения большого и трудного дела. Не миновали его и болезни, приобретенные в условиях походной жизни в непривычном климате.
Генерал иногда лежал больным по нескольку дней. «Здоровье мое, к сожалению, для меня, несомненно, подорвано, – писал М. Д. Скобелев 7 (19) февраля 1881 года графу А. В. Адлербергу, – трудами и заботами этой трудной экспедиции. Ты знаешь, я привык делать, что мне приказывают, и буду тянуться через силу, но насколько хватит этих сил, я не знаю. Не думаю, чтобы я был бы в состоянии выдержать еще одно лето в этом убийственном климате. Хивинский поход 73 года был зародышем всех тех недугов, от которое теперь страдаю, как только 7 лет спустя я попал в ту же страну и в обстановку схожую, совершенно схожее болезненное состояние возобновилось с значительно большей силой. Оно понятно, я стал старше на 7 лет, да и труды двух кампаний, Кокандской и Турецкой, тоже прошли недаром. В первый раз в жизни произношу слово «отдых», знаю, что это грустный признак, ибо это начало конца, но делать нечего»[196].
В селения были назначены коменданты. В составленной для них инструкции говорилось, что «коменданты есть ближайшие попечители населения». Майор Сполат-бог получил место «заведующего населением» в Геок-Тепе. Ему поручалось водворение туркмен на прежние места жительства, назначение аксакалов (старшин) в селениях, выдача разрешений на жительство.
Скобелев не забыл щедро наградить всех участников боевых действий. Своих ближайших соратников он отметил особо. Так, в записке А. Н. Куропаткину Михаил Дмитриевич писал: «Счастлив несказанно, переправляя Вам и подполковнику Гайдарову знаки отличия ордена св. Георгия 3-й степени. Вам посылаю крест, который носил от второго Андижана во всех делах и сражениях до штурма 12 января включительно. Да послужит этот крест выражением в лучшем смысле этого слова той сердечной боевой связи, которая создалась между Вами и мною. Гайдарову передайте мою радость и глубокое уважение к его столь доблестной службе с начала экспедиции. Ваш искренно ценящий боевой товарищ и друг»[197].
В конце марта М. Д. Скобелев сдал дела новому командующему генералу П. Ф. Рербергу и вскоре покинул Туркмению»[198].
Уже вскоре после взятия Геок-Тепе «белый генерал», видимо, начал понимать всю трагичность военных действий в Туркмении. Он писал Куропаткину: «Утешение, что память об ужасном годе залог мирного процветания на очень долго – лучший холодильник для религиозного фанатизма и поэтизирований войны»[199]. Впрочем, на практике Скобелев был гораздо более умеренным, чем в частных письмах. В них он как бы похвалялся своими мыслями о войнах и средствах военного покорения. На практике же вынужден был призвать военное командование в первую очередь позаботиться «об умиротворении занятого края».
Общие итоги экспедиции были освещены в «Московских ведомостях» 1 февраля 1881 года. Здесь была опубликована следующая телеграмма Скобелева от 26 января: «После объявления прокламации с предложением текинцам возвращаться на свои места население начало возвращаться из песков и сдает свое оружие; до сих пор явилось до 7000 семейств. Софи-хан, Худай-Верды-хан и другие почетные ханы у нас в лагере, через них собирается остальное население. Семьям, взятым в Геок-Тепе, выданы запасы провизии и принимаются меры к отправлению их по своим местам»[200].
С завершением военных действий и постепенным возвращением в свои дома бежавших в пустыню жителей в мае 1881 года Ахал-Текинский оазис был включен в Закаспийский военный отдел, преобразованный в Закаспийскую область. Административным центром области стал Ашхабад. Царские власти объявили о «прощении» туркменских патриотов, сражавшихся в оазисе. Особое внимание уделялось возвышению феодальной знати. Некоторые представители племенной верхушки получили звания офицеров местной «милиции». Пятеро из них во главе с перешедшим на сторону России после капитуляции Геок-Тепе Тыкма-сардаром прибыли в Петербург как делегация туркменских старшин и были приняты царем и военным министром.
Апологет британского колониализма лорд Керзон, которого никак не заподозрить в симпатиях к России, отмечал: «Россия, бесспорно, обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она подчинила силой… Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость» Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами. Его непобедимая беззаботность делает для него легкой позицию невмешательства в чужие дела; и терпимость, с которой он смотрит на религиозные обряды, общественные обычаи и местные предрассудки своих азиатских собратьев, в меньшей степени итог дипломатического расчета, нежели плод врожденной беспечности. Знаменательная черта русификации, проводимой в Средней Азии состоит в том применении, которое находит завоеватель для своих бывших противников на поле боя… Ханы были посланы в Петербург, чтобы их поразить и восхитить, и покрыты орденами и медалями, чтобы удовлетворить их тщеславие. По возвращении их восстановили на прежних местах, даже расширив старые полномочия… Англичане никогда не были способны использовать своих недавних врагов»[201]. Причем, если правительство заботилось лишь об умиротворении и расположении к себе социальных верхов, то Скобелев требовал от подчиненных также строительства школ и больниц.
Русофобы прошлого и настоящего потратили много сил на запугивание обывателя «панславизмом», приписывая русским собственные расистские понятия. Керзона же пугала именно открытость русских, их братское отношение к представителям других народов.