Известно вам всем, что высокоталантливый недруг наш, сэр Генри Роулинсон, в своем сочинении (Россия и Англия на Востоке) еще в 1875 г. заявлял, что вражда ахалтекинцев заведет Россию к многолетним и непомерным расходам людьми и деньгами, вовлечет в вражду с Персией, заставит занимать кордонную линию фортов от устья Атрека по всему оазису и от Атрека до Мерва включительно, и, наконец, главное, в конце концов нарушит политическое могущество России в Средней Азии.
Отрадно, господа, что в сегодняшний многознаменательный день, озираясь на далекую дорогую нам окраину, иметь возможность фактически убедиться, что, слава Богу, тяжкие предсказания Роулинсона ни в чем не оправдались. Нам слишком всем известно положение дел, чтобы мне входить в подробное рассмотрение его; но очень уже давно наша среднеазиатская, столь буйная окраина не пользовалась таким безусловным спокойствием, как теперь. Никогда, быть может со времен похода Магомет-шаха на Герат и тесно связанной с этим событием незабвенной деятельности графа Симонича, значение русского посланника в Тегеране не было столь первенствующим. Словом, обаяние русского знамени стоит очень высоко, далеко к востоку, за пределы покоренной области; это, конечно, не откажутся подтвердить только что вернувшиеся из Серахса инженеры.
Господа, чему обязано отечество столь благоприятным исходом великого дела? Во-первых и главным образом благоговейно вспомним участие в экспедиции в Бозе почившего нашего Государя-Мученика. Твердо взяв в свои державные руки ахалтекинское дело, покойный государь предугадал громадное, в данную историческую минуту, значение ахалтекинского плацдарма, у преддверия Хорасана и Афганистана. Во-вторых, успех в принципе с самого начала обеспечивался участием нашего бывшего августейшего главнокомандующего, ни на минуту не отрывавшего своего сердца от вверенных ему тогда славных войск. С почтительною признательностью считаю себя счастливым здесь напомнить о той всесторонней помощи, которую оказывали мне все ближайшие помощники главнокомандующего Кавказскою армией наши центральные военные управления, наконец, министерство иностранных дел.
Наш посланник в Тегеране, Зиновьев, не только облегчил исполнение задачи, но, что еще важнее, обеспечил прочность результатов.
Говорить ли мне о доблести несравненных наших кавказских войск, с которыми связались узами боевого братства славные туркестанские и оренбургские их товарищи. Кавказские знамена в Ахалтекинскую экспедицию явились тотчас после блистательно выдержанного кровавого боевого испытания в азиатской Турции и в Дагестане. Большинство этих войск только что участвовало в несравненном в летописях наших штурме Карса.
Слишком велико было наследство славы, врученное начальнику экспедиции, чтобы ему сердцем не дорасти до духа войск, а когда сердце на месте, то и победа на три четверти обеспечена. В самом деле, не могу без глубокого чувства вспомнить про эти войска, про доблестный корпус офицеров; вспомнить, господа, о павших товарищах наших, вспомнить о том, как они служили, дрались, умирали; вспомнить о незабвенном генерале Петрусевиче – представителе чувства долга, скромности и научной подготовки; вспомним, какими героями легли за веру, царя и отечество князь Магалов, граф Орлов, Мамацев, Булыгин, Зубов, Студитский, Яблочков, Мерхилев, Грек, Иванов, Кунаковский, Мориц, Нелепов, Юренев…
Да, господа, пока в рядах русских будут такие офицеры, будем смело смотреть в лицо какому бы то ни было высоко обученному неприятельскому строю, не забывая наших товарищей, павших под Геок-Тепе, а когда настанет час боевого испытания, и мы постараемся быть такими же, какими были они.
Мне остается еще сказать вам несколько слов. Но здесь позвольте мне заменить бокал с вином стаканом с водою и попросить вас быть свидетелями, что ни я, да и никто из нас не говорил и не может говорить под влиянием ненормального возбуждения.
Мы живем в такое время, когда даже кабинетные тайны плохо сохраняются, а сказанное в таком собрании, как нынешнее, так или иначе будет обнаружено, а потому предосторожность – дело не лишнее.
Опыт последних лет убедил нас, что если русский человек случайно вспомнит, что он, благодаря своей истории, все-таки принадлежит к народу великому и сильному, если, Боже сохрани, тот же русский человек случайно вспомнит, что русский народ составляет одну семью с племенем славянским, ныне терзаемым и попираемым, тогда в среде известных доморощенных и заграничных иноплеменников поднимаются вопли негодования, и этот русский человек, по мнению этих господ, находится лишь под влиянием причин ненормальных, под влиянием каких-нибудь вакханалий. Вот почему, повторяю, прошу позволения опустить бокал с вином и поднять стакан с водою.
И в самом деле, господа, престранное это дело, почему нашим обществом и отдельными людьми овладевает какая-то странная робость, когда мы коснемся вопроса, для русского сердца вполне законного, являющегося естественным результатом всей нашей 1000-летней истории. Причин к этому очень много, и здесь не время и не место их подробно касаться; но одна из главных – та прискорбная рознь, которая существует между известною частью общества, так называемой нашей интеллигенцией, и русским народом. Господа, всякий раз, когда Державный Хозяин русской земли обращался к своему народу, народ оказывался на высоте своего призвания и исторических потребностей минуты; с интеллигенцией же не всегда бывало то же – и если в трудные минуты кто-либо банкрутился пред царем, то, конечно, та же интеллигенция. Полагаю, что это явление вполне объяснимое: космополитический европеизм не есть источник силы и может быть лишь признаком слабости. Силы не может быть вне народа, и сама интеллигенция есть сила только в неразрывной связи с народом. (Курсив наш. – А.Ш.). Господа, сегодня, в день падения Геок-Тепе, вспоминая о павших товарищах, о доблести войск, невольно просится наружу чувство доброе, святое. Один из славнейших ветеранов великой эпохи наполеоновских войн, маршал Бюжо, имел обыкновение говорить, что на войне убивают одних и тех же. Мое солдатское сердце и недавний опыт подсказывают мне, что здесь собрались именно такие, о которых говорит маститый маршал. Вот почему в солдатской среде мои слова будут приняты только по-солдатски, как не имеющие ничего общего с политикой в данную минуту.
Господа, в то самое время, когда мы здесь радостно собрались, там, на берегах Адриатического моря, наших единоплеменников, отстаивающих свою веру и народность, именуют разбойниками и поступают с ними, как с таковыми!.. Там, в родной нам славянской земле, немецко-мадьярские винтовки направлены в единоверные нам груди…
Я не договариваю, господа… Сердце болезненно щемит. Но великим утешением для нас – вера и сила исторического призвания России.
Провозглашаю, господа, от полноты сердца тост за здоровье государя-императора!»[241].
Речь вызвала широкую огласку, и правительство Австро-Венгрии высказало свое неудовольствие, расценивая слова Скобелева как вмешательство во внутренние дела империи. Александр II также неодобрительно отнесся к высказываниям «белого генерала». Управляющий министерством иностранных дел Гир принес австрийскому правительству «изъявления своего сожаления по поводу этой застольной речи Скобелева». В «Правительственном вестнике» было опубликовано соответствующее разъяснение, а генералу было предложено незамедлительно взять заграничный отпуск.
Выступление в ресторане Бореля было, вне сомнений, заранее обдуманным демаршем. Об этом свидетельствуют не только воспоминания А. Ф. Тютчевой, приведенные выше, но и другие данные. В руках Н. Н. Кнорринга был черновик речи, написанный рукой генерала. В нем набросаны тезисы и сформулированы наиболее острые места и даже сделаны указания на то, когда следует взять в руку вместо бокала с вином стакан с водой[242].
Вполне вероятно, что в подготовке этой речи, так же как и последующей, парижской, приняли участие И. С. Аксаков и граф Н. П. Игнатьев. Во всяком случае, в дневнике военного министра Д. А. Милютина есть такая запись: «Наконец, третий рассказ – будто бы после смерти Скобелева при разборке бумаг, оставшихся в его кабинете в Минске (где корпусные квартиры 4-го корпуса), нашли черновики политических речей, произнесенных Скобелевым в Петербурге и Париже, с пометками рукою Игнатьева. Все это странно, но не лишено вероятия»[243].
В выступлении Скобелева на первый взгляд кажутся странными резкие нападки на интеллигенцию, противопоставление ее русскому народу, особенно в устах человека такой высокой культуры, прекрасно владевшим почти всеми основными европейскими языками, великолепно знавшим литературу, искусство и т. п. Однако внутренний смысл этих нападок вполне объясним – критика относилась к той части интеллигенции, которая была чужда русскому народу, презирала его, ориентируясь лишь на западные ценности и революцию по европейскому образцу.
После этого нашумевшего события граф Валуев записал в своем дневнике: «Генерал Скобелев произнес на ахалтекинском обеде невозможную речь. Он начинает походить на испанского генерала, с будущим пронунсиаменто (в Испании и странах Латинской Америки – государственный переворот, а также призыв к перевороту. – А.Ш.) в кармане». Любопытно, что примерно таким же образом именовали Скобелева и в кругу его ближайших друзей, о чем Валуев, конечно, знать не мог. Друзья часто как бы в шутку называли Михаила Дмитриевича «господин первый консул» или «генерал от пронунсиаменто». Такое совпадение говорит о многом, и, вероятно, сам М. Д. Скобелев был уверен, что история предназначит ему соответствующую политическую роль.
В конце января 1882 года, взяв заграничный отпуск, М. Д. Скобелев, в который уже раз, отправился в Париж, где у него было много друзей.
По пути он встретился со своим старым приятелем В. В. Верещагиным, который вспоминал: