Опасения русских дипломатов имели основание, поскольку общественное мнение Германии настроилось против Скобелева. Беспристрастный наблюдатель, англичанин Марвин, посетивший в эти дни Петербург и бывший проездом в Берлине, свидетельствовал: «По всему пути в разговорах только и слышалось, что имя Скобелева. В Берлине имя его повторялось в речах и беседах всех классов общества».
Иначе, естественно, относилась к Михаилу Дмитриевичу французская общественность, представители которой положительно отзывались о смелых словах «белого генерала».
Вскоре после обращения к сербским студентам Скобелев посетил Жульету Адам, восторженное отношение которой к нему после всего происшедшего удвоилось.
По словам госпожи Адам, незадолго до свидания она получила из России письмо, в котором говорилось: «Не доверяйте Скобелеву. Он желает сделать Европу казацкой и господствовать в ней». Более того, в письме утверждалось, что Скобелев подготавливает свою кандидатуру на болгарский престол.
Жульета, недолго думая, показала письмо генералу. Он прочитал его, смутился и заметно огорчился.
– Неужели подобные глупости могут вас печалить? – спросила Адам.
– Да! – серьезно и задумчиво ответил Скобелев. – Бывают подозрения, которых можно избежать одним путем – путем смерти. Бывают минуты, когда я готов на самоубийство.
– Какие ужасные слова!
– Мне отвратительны эти подозрения! – сказал генерал[274].
Разговор, любопытный, но весьма сомнительный: не чувствуется откровения. Здесь Скобелев, видимо предвидя опасность избранного пути, впервые заговорил о смерти к этой мысли, как мы увидим дальше, он будет возвращаться неоднократно.
Генерал несколько раз уверял: происшедшее не входило в его планы, он стал жертвой газетной сенсации: – якобы, когда утром он прочитал свою речь в газете, немедленно пошел в редакцию «Нувель ревю», но там его встретили словами: «Простите, но умоляем вас: не отказывайтесь от ваших слов» (Такая речь, слова о Германии сейчас крайне важны для Франции, и никто из французов не решился бы сейчас сказать их по адресу своего врага).
Примерно так же смотрел на это и Гамбетта, признавшийся Скобелеву во время их встречи 20 февраля: речь «уже оказала им, французам, великую пользу, воспламенив сердца патриотическим жаром и возбудив надежды на союз с Россией». При этом он отметил, что в своей газете был вынужден ради политической осторожности «осуждать бестактность генерала».
Разговор касался большого круга политических проблем, интересовавших обе стороны. М. Д. Скобелев с обычной для него пунктуальностью записал вкратце эту беседу: «Моя речь сербским студентам, со слов Г., возбудила большое патриотическое воодушевление. Необходимо как нам, так и французам работать над разрушением в воображении людей страха германской легенды… Гамбетта говорил о том, что государь окружен людьми неспособными, за исключением Игнатьева, который для него загадка. Игнатевист ли он или патриот? Говорил о необходимости к коронации стать на почву Земского собора…»[275].
По словам И. С. Аксакова, Скобелев перед отъездом из Парижа еще раз виделся с Гамбеттой, обедал у него вместе с генералом Галиффе. Речь вновь шла о сближении России и Франции. По возвращении в Россию Скобелев сделал для Аксакова запись своих парижских впечатлений на шести страницах, но напечатаны они были только в отрывках[276].
Вероятно, Гамбетта готов был использовать Скобелева в своей политической игре, стремясь втянуть Россию в войну с Германией, а затем потребовать от последней территориальных уступок для Франции. (Напомним, что в 1871 году Франция проиграла войну Германии и от нее были отторгнуты некоторые области. – А.Ш.)
Об этом свидетельствует хотя бы скобелевская версия всей этой истории. Мы уже говорили, что Скобелев неоднократно пытался отрицать преднамеренность своего выступления перед студентами, внушить это даже своим единомышленникам и друзьям. Так, И. С. Аксакову он писал: «Ее я, собственно, никогда не произносил. Да и вообще никакой речи не говорил. Пришла ко мне сербская молодежь на квартиру, говорили по душе и, конечно, не для печати. Фар напечатал то, что ему показалось интересным для пробуждения французского общества и со слов студентов, меня не спросясь.
Я бы мог формально отказаться от мне приписываемой речи, но переубедили меня и Гамбетта, и мадам Адам. Первый особенно настаивал на ее полезном впечатлении в молодежи, армии и флоте: так как в конце концов все сказанное в газете «Франция» сущая правда и, по-моему могло повести не к войне, а к миру, доказав, что мы – сила, – то я и решился не обращать внимания на последствия лично для меня и молчанием дать развиться полезному, т. е. пробуждению как у нас, так и во Франции законного и естественного недоверия к немцу»[277].
Впрочем, спустя некоторое время, вспоминая парижскую речь, М. Д. Скобелев говорил уже совершенно противоположное: «Я сказал ее по своему убеждению и не каюсь… Слишком мы уж малодушничаем. И поверьте, что если бы мы заговорили таким языком, то Европа, несомненно, с большим вниманием отнеслась бы к нам»[278].
Завершая рассказ о событиях в Париже, следует привести письмо графа Капниста русскому министру иностранных дел Гирсу, написанное примерно через месяц после отъезда Скобелева. «Теперь, когда улеглось первоначальное волнение, вызванное выступлением генерала Скобелева, – писал он, – можно уже определенно утверждать, не боясь впасть в преувеличение, что его речь наделала много шуму во Франции и приняла размеры подлинного политического события. Необходимо также отметить, что инцидент этот был встречен во Франции с чувством полнейшего удовлетворения… Разговаривая однажды с моим другом военным, поэтом Полем Дерулендом, сказала мне г-жа Адам, мы должны были себе признаться в нашей интимной беседе с глазу на глаз, что в настоящее время во Франции только мы двое и составляем всю партию реванша. Несколько времени спустя та же дама говорила мне по поводу речи генерала Скобелева: «Вы понимаете, что я, с точки зрения французских интересов, могла лишь поддержать генерала в предпринятой им кампании. Франция от всего этого может лишь оказаться в выигрыше. Пусть Россия сама судит о том, насколько это в ее интересах»[279].
Единомышленники Скобелева в России, совершенно определенно замешанные в этой истории, – Игнатьев и Аксаков – искренне или притворно поспешили отказаться от своего участия в предпринятых генералом демаршах. Каждый из них счел за благо обратиться с письмом к всесильному обер-прокурору Священного синода Победоносцеву с заверениями о своем неучастии и отрицательном отношении к происшедшим во Франции событиям.
«Душевно уважаемый Константин Петрович, – писал граф Н. П. Игнатьев, – Скобелев меня глубоко огорчил, сказав непозволительную речь в Париже каким-то сербским студентам. Он ставит правительство в затруднение своим бестактным поведением»[280].
«Спасибо тебе за письмо, которое дышит искреннею патриотической тревогою, – вторил ему Аксаков, обращаясь к обер-прокурору Синода, – но ты напрасно тревожишься. Я вовсе не одобряю парижской речи или нескольких слов, сказанных Скобелевым в Париже студентам, и, как ты увидишь, перепечатав их вместе с телеграммой корреспондента «Кельнской газеты» (что сделали и «Моск. Ведомости»), воздержался от всякой оценки. Но я в то же время не понимаю и не разделяю того испуга, который овладел Петербургом, отчасти и тобою. Даже показывать вид, что мы боимся шумихи, поднятой иностранными газетами, – это плохая политика»[281].
Между тем политическая деятельность М. Д. Скобелева в Париже не ограничивалась произнесением речи, интервью и переговорами с французскими республиканцами. Он предпринял вполне определенную попытку установить связь с руководителями русской революционной эмиграции.
Вот что об этом рассказывал С. Иванов: «Вскоре по приезде Скобелева в Париж к П. Л. Лаврову явился спутник Скобелева, состоявший при нем в звании официального или приватного адъютанта, и передал Лаврову следующее от имени своего патрона: генералу Скобелеву крайне нужно повидаться с Петром Лавровичем для переговоров о некоторых важных вопросах. Но ввиду служебного и общественного положения Скобелева ему очень неудобно прибыть самолично к Лаврову: это слишком афишировало бы их свидание, укрыть которое при подобной обстановке было бы очень трудно от многочисленных глаз, наблюдающих за ними обоими. Поэтому он просит Лаврова назначить ему свидание в укромном нейтральном месте, где они могли бы обсудить на свободе все то, что имеет сказать ему Скобелев. Петр Лавров, этот крупный философский ум и теоретик революции, в делах практики и революционной политики оказывался очень часто настоящим ребенком. Он наотрез отказался от предлагавшегося ему свидания, и, так как в ту минуту в Париже не оказалось никого из достаточно компетентных и осведомленных революционеров (народовольцев), которым он мог бы сообщить о полученном им предложении, на этом и кончилось дело. Впоследствии, в 1885 году, мне, – вспоминал далее С. Иванов, – пришлось говорить с Петром Лавровичем об этом инциденте и выразить сожаление, что Лавров отклонил подобное свидание и не использовал такой благоприятный случай.
– Да помилуйте! – воскликнул Лавров с искренним, неподдельным изумлением. – Ну о чем бы стал я говорить с генералом Скобелевым!»[282].
Эта попытка Скобелева установить контакт с одним из вождей народовольцев, видимо, в какой-то степени связана с теми отношениями, которые в это время начали устанавливаться у некоторых генералов с членами военной организации партии «Народная воля». Известно, в частности, что в 1882 году «майором Тихоцким велись в Петербурге беседы на политические темы с генералом Драгомировым, занимавшим тогда пост начальника Николаевской академии Генерального штаба. Разговоры эти, которые касались, между прочим, вопроса о задачах военной революционной организации, Драгомиров заключил, по словам Тихоцкого, следующею дословною фразою: «Что же, господа, если будете иметь успех – я ваш»