— Не знаю, — сказал Джонс, нахмурившись. — Я действительно не знаю. Я думал, что выясню это, но я ошибался и прежде, верно? Да, и ошибусь снова. «Мы все грешны», вот, что сказано в библии. Но, боже мой, дети усложняют мне жизнь. Если свяжетесь со своим сыном, Уилфред, передайте ему чтобы тащил свою тощую задницу домой и держался подальше от Шеннон Коттери, если он знает, где она. Она не захочет его видеть, гарантирую вам это. Хорошие новости в том, что прерии не загорелись, и мы не можем арестовать его за кражу грузовика своего отца.
— Нет, — сказал я мрачно, — вы никогда не заставите меня выдвинуть обвинение за это.
— Но, — он поднял палец, который напомнил мне о мистере Штоппенхаузере в банке, — три дня назад, в Лайм Биска — неподалеку от того места, где обходчик нашел ваш грузовик — кто-то ограбил бакалею и бензоколонку на окраине города. Ту, что с девочкой в синем чепчике на крыше. Взял двадцать три доллара. Я получил рапорт. Это был молодой парень, одетый в старую ковбойскую одежду, с банданой натянутой на рот, и широкополой шляпой опущенной низко на глаза. Мать владельца стояла за прилавком, и парень угрожал ей каким- то инструментом. Она решила, что это, был лом или рычаг, но кто знает? Ей скоро стукнет восемьдесят и она полуслепая.
Пришло мое время, замолчать. Я был поражен. Наконец я сказал:
— Генри уехал из школы, шериф, и насколько я помню, на нем была фланелевая рубашка и вельветовые брюки в тот день. Он не взял ничего из своей одежды, и в любом случае у него нет никакой ковбойской одежды, если вы имеете в виду сапоги и все такое. К тому же у него нет широкополой шляпы.
— Может, он украл и эти вещи?
— Если вы не знаете ничего больше кроме того что уже сказали, вы должны остановиться. Я знаю, что вы дружите с Харланом…
— Сейчас, это не имеет никакого отношения к этому.
Это имело значение и мы оба знали это, но не было никакой причины развивать эту тему. Может мои восемьдесят акров и не идут ни в какое сравнение с четырьмя сотнями Харлана Коттери, но я все еще был землевладельцем и налогоплательщиком, и я не собирался терпеть запугивание. Это была моя четкая позиция, и шериф Джонс понял это.
— Мой сын не грабитель, и он не угрожает женщинам. Он так не поступает и не был так воспитан.
По крайней мере, до недавнего времени, прошептал внутренний голос.
— Вероятно, просто бродяга, в поисках легких денег, — сказал Джонс. — Но я чувствовал, что должен был поднять эту тему, и так и сделал. И мы не знаем, что люди могут сказать, так ведь? Слухи распространяются. Болтают ведь все? Слово не воробей. Тема закрыта, насколько я могу судить, пусть окружной шериф Лайм беспокойство о том, что происходит в Лайм Биске, это мой девиз, но учтите, что полиция Омахи следит за местом, где находится Шеннон Коттери. На случай если ваш сын выйдет на связь, понимаете.
Он зачесал назад волосы, затем в последний раз поправил шляпу.
— Может он самостоятельно вернется, никто не пострадает, и мы сможем списать все это как, не знаю, безнадежный долг.
— Прекрасно. Только не называйте его плохим сыном, если не готовы назвать Шеннон Коттери плохой дочерью.
По тому, как раздувались его ноздри, я предположил, что ему это сильно не понравилось, но он не ответил на это. Вот, что он сказал:
— Если он вернется и скажет, что видел свою мать, дадите мне знать, хорошо? У нас она числится без вести пропавшей. Глупо, я знаю, но закон есть закон.
— Конечно, я сделаю это.
Он кивнул и пошел к своей машине. Ларе сел за руль. Джонс прогнал его — шериф был тем человеком, который сам водил. Я думал о молодом парне, который ограбил магазин, и попытался убедить себя, что мой Генри никогда не сделал бы подобного, и даже будь он вынужден сделать это, он был не достаточно хитрым, чтобы надеть одежду, которую украл из чьего-то сарая или ночлежки. Но Генри был теперь другим, а убийцы учатся хитрости, не так ли? Это умение выживания. Я думал это возможно…
Но нет. Я не буду так это рассказывать. Это слишком слабо. Это мое признание, мое последнее слово обо всем, и если я не могу рассказать правду, всю правду, и ничего кроме правды, то к чему это? Что хорошего в этом?
Это был он. Это был Генри. Я видел по глазам шерифа Джонса, что он поднял тему этого дорожного ограбления, только потому, что я не стал пресмыкаться перед ним, как он ожидал, но я поверил этому. Поскольку я знал больше чем шериф Джонс. После помощи своему отцу в убийстве своей матери, что стоит своровать какую-нибудь новую одежду и помахать ломом перед лицом старой бабули? Нет так уж много. И если он попробовал это раз, то попробует это вновь, как только те двадцать три доллара закончатся. Вероятно, в Омахе. Где они схватят его. И затем все это может всплыть. Почти наверняка всплывет.
Я поднялся на веранду, сел, и опустил лицо на руки.
Шли дни. Я не знаю сколько, только то, что они были дождливые. Когда начинается осенний дождь, работа вне дома должна ждать, и у меня не было достаточного количества домашнего скота или хозяйственных построек, чтобы заполнить часы внутренней работой по дому. Я попытался читать, но слова, казалось, не складывались вместе, хотя время от времени некоторые из них, казалось, выпрыгивали со страниц и кричали. Убийство. Вина. Предательство. Подобные этим слова.
Днями я сидел на веранде с книгой на коленях, укутавшись в овчинное пальто от влажности и холода, наблюдая за дождевой водой стекающей с навеса. Ночами я не спал до самого утра, слушая дождь на крыше. Это походило на робкие пальцы, стучащие по двери. Я провел слишком много времени, думая об Арлетт в колодце с Элфис. Я начал предполагать, что она была все еще… не живой (я был в состоянии стресса, но не безумия), но каким-то образом осведомленной. Каким-то образом наблюдая за событиями из своей кустарной могилы, и с удовольствием.
Тебе нравится, как все обернулось, Уилф? Спросила бы она, если могла бы (и, в моем воображении, спрашивала). Это стоило того? Что скажешь?
Однажды ночью спустя приблизительно неделю после визита шерифа Джонса, пока я сидел, пытаясь читать «Дом о Семи Фронтонах», Арлетт подкралась сзади, протянулась с одной стороны моей головы, и коснулась моей переносицы холодным, влажным пальцем.
Я уронил книгу на плетеный ковер гостиной, закричал, и вскочил на ноги. Когда я сделал это, холодный кончик пальца опустился к уголку моего рта. Затем прикоснулся ко мне снова, к макушке, где волосы становились тонкими. На этот раз я засмеялся — неуверенным, сердитым смехом — и наклонился, чтобы поднять книгу. Когда я сделал это, палец коснулся в третий раз, на этот раз шеи на затылке, словно моя покойная жена говорила, я все же привлекла твоя внимание, Уилф? Я отступил подальше так, чтобы четвертый тычок не попал мне в глаз и посмотрел вверх. Потолок наверху выцвел и протекал. Штукатурка еще не начала вздуваться, но если дождь продолжится, то это произойдет. Она может даже размякнуть и опасть кусками. Протечка была над моим особым местом для чтения. Конечно, именно там. Остальная часть потолка выглядела хорошо, по крайней мере, пока.
Я подумал о высказывании Штоппенхаузера: «Вы хотите сказать мне, что нет усовершенствований, которые вы могли сделать? Крышу, починить?» И тот хитрый взгляд. Словно он знал. Словно они с Арлетт были заодно.
Не пускай такие мысли в голову, сказал я себе. Мало тебе того, что ты продолжаешь думать о ней, там внизу. Все же интересно, черви уже добрались до ее глаз? Жуки съели ее острый язык или, по крайней мере, притупили его?
Я подошел к столу в дальнем углу комнаты, взял бутылку, которая стояла там, и налил большую порцию виски. Рука дрожала, но лишь слегка. Я выпил ее в два глотка. Я знал, что плохо превращать употребление выпивки в привычку, но не каждую ночь, человек чувствует, как его мертвая жена касается его носа. И выпивка заставила меня почувствовать себя лучше. Лучше контролировать себя. Я не должен брать ипотеку на семьсот пятьдесят долларов, чтобы починить крышу, я мог залатать ее досками, когда дождь прекратится. Но это был бы уродливый ремонт, который заставил бы это место быть похожим на то, что моя мать назвала бы лачугой. И это не самое важное. Ремонт протечки занял бы только день или два. Я должен работать, чтобы продержаться в течение зимы. Тяжелый труд вытеснит мысли об Арлетт на ее троне из грязи, Арлетт в сетке для волос из мешковины. Я нуждался в планах по улучшению жилищных условий, которые вымотают меня настолько, что я буду сразу засыпать, а не лежать, там слушая дождь и задаваясь вопросом, был ли Генри под ним, возможно кашляя от гриппа. Иногда работа единственный выход, единственный ответ.
На следующий день я поехал в город на грузовике и сделал то, что думал никогда не пришлось бы, не будь я должен был занимать тридцать пять долларов: Я взял ипотеку на семьсот пятьдесят долларов. В конце концов, все мы пойманы в ловушку нашего собственного сознания. Я верю в это. В конце концов, мы все пойманы.
В Омахе на той же неделе, юноша, в широкополой шляпе, зашел в ломбард на Додж-Стрит и купил никелированный пистолет 32 калибра. Он заплатил пяти долларовыми банкнотами, которые без сомнений вручила ему под угрозой полуслепая старуха, которая вела бизнес под знаком девочки в синем чепчике. На следующий день, молодой человек, носящий плоскую кепку на голове и красную бандану на рту и носу, вошел в отделение Первого Сельскохозяйственного Банка Омахи, направил пистолет на симпатичную молодую кассиршу по имени Рода Пенмарк, и потребовал все деньги из кассы. Она передала приблизительно двести долларов, в основном грязными банкнотами по одному и пяти долларам, теми, что фермеры носят свернутыми в нагрудных карманах своих комбинезонов.
Когда он вышел, засовывая одной рукой деньги в штаны (очевидно нервничая, он уронил несколько банкнот на пол), полный охранник — отставной полицейский — сказал:
— Сынок, тебе не стоит этого делать.
Юноша выстрелил из своего 32 калибра в воздух. Несколько человек закричали.