Она подошла к нему и поцеловала его щеку. Она покраснела от высокой температуры сушилки и стала очень симпатичной. Ей было пятьдесят лет, но выглядела она моложе. Стритер подумал, что у нее, вероятно, будет прекрасная жизнь после того, как он умрет. Он предположил, что у Мэй и Джастина может быть отчим в будущем.
— Хорошо выглядишь, — сказала она. — У тебя даже кожа приобрела нормальный цвет.
— У меня?
— Ага. — Она ободрительно улыбнулась ему, лишь слегка обеспокоенно. — Пойдем, поговоришь со мной, пока я складываю остальную часть вещей. Это так скучно.
Он последовал за нею и встал в дверях прачечной. Он знал, что помощь лучше не предлагать; она говорила, что он даже кухонные полотенца сворачивал неправильно.
— Джастин звонил, — сказала она. — Он с Карлом в Венеции. В молодежном общежитие. Сказал, что их таксист разговаривал на очень хорошем английском. Он весело проводит время.
— Отлично.
— Ты был прав, не рассказав про диагноз, — сказала она. — Ты был прав, а я ошибалась.
— Впервые за наш брак.
Она наморщила свой нос ему.
— Джас с таким нетерпением ждал этой поездки. Но ты должен будешь признаться, когда он вернется. Мэй приедет из Сирспот на свадьбу Грейси, и это будет подходящим временем.
Грейси была Грейси Гудхью, старшим ребенком Тома и Нормы. Карл Гудхью, попутчик Джастина, был средним.
— Посмотрим, — сказал Стритер. У него был один из пакетов для рвоты в заднем кармане, но он никогда не чувствовал меньшего желания блевать. Что он действительно чувствовал так это голод. Впервые за много дней.
Ничего там не произошло — ты же знаешь это, верно? Это просто небольшой психосоматический подъем. Он исчезнет.
— Как и мои волосы, — произнес он.
— Что, милый?
— Ничего.
— Да, и к разговору о Грейси, Норма звонила. Она напомнила мне, что их очередь приглашать нас на ужин к ним в четверг вечером. Я сказала, что спрошу у тебя, но что ты ужасно занят в банке, работаешь допоздна, из-за всех этих проблем с неудачной ипотекой. Не думаю, что ты хочешь видеть их.
Ее голос был так же нормален, и спокоен как всегда, но внезапно она начала плакать, невероятно большие слезы хлынули из ее глаз и потекли по щекам. Любовь становилась банальной в более поздние годы брака, но сейчас она словно заново расцвела, как это было в первые годы, когда они жили вдвоем в паршивой квартире на Коссут-стрит и иногда занимались сексом на коврике в гостиной. Он вошел в прачечную, взял из рук рубашку, которую она сворачивала, и обнял ее. Она горячо обняла его в ответ.
— Просто это так тяжело и несправедливо, — сказала она. — Мы пройдем через это. Я не знаю как, но мы пройдем.
— Это точно. И мы начнем с ужина в четверг вечером с Томом и Нормой, так же, как делаем это всегда.
Она отшатнулась, глядя на него своими влажными глазами.
— Ты собираешься сказать им?
— И испортить ужин? Нет.
— Ты ведь даже не сможешь поесть? Без… — Она поместила два пальца на сомкнутые губы, надула щеки, и собрала глаза в кучку: комическая пантомима рвоты, которая заставила Стритера усмехнуться.
— Не знаю насчет четверга, но сейчас я съел бы что-нибудь, — сказал он. — Не возражаешь, если я поищу себе гамбургер? Или могу сходить в «Макдоналдс»… может, принесу тебе шоколадный коктейль…
— Боже мой, — сказала она, и вытерла глаза. — Это чудо.
— Я точно не назвал бы это чудом, — сказал Стритеру доктор Хендерсон в среду днем. — Но…
Это было спустя два дня, как Стритер обсудил вопросы жизни и смерти под желтым зонтиком мистера Эльвида, и за день до еженедельного ужина Стритера с Гудхью, который на этот раз состоится в просторном жилище, о котором Стритер порой думал как о «Доме Выстроенном на Мусоре». Разговор проходил не в офисе доктора Хендерсона, а в небольшой приемной в главной больнице Дерри. Хендерсон попытался отговорить его от МРТ, говоря Стритеру, что страховка не покроет ее, а результаты на 100 % не оправдают надежд. Стритер настоял.
— Ну что, Родди?
— Опухоли, кажется, сжались, и твои легкие выглядят чистыми. Я никогда не видел такого результата, и ни один из двух других докторов, которых я привел посмотреть на слайды. Что важнее — это только между нами — ни лаборанты МРТ никогда не видели ничего подобного, ни парни, которым я действительно доверяю. Думаю, что это компьютерный сбой в самой машине.
— Тем не менее, я чувствую себя хорошо, — сказал Стритер, — именно поэтому я попросил анализ. Это сбой?
— Тебя тошнит?
— Пару раз, — признался Стритер, — но я думаю, что это из-за химиотерапии. Кстати, я прекращаю ее.
Родди Хендерсон нахмурился.
— Это очень неразумно.
— Неразумно было начинать с этого, друг мой. Ты сказал, «Сожалею, Дэйв, вероятность того, что ты умрешь прежде, чем получишь шанс сказать «С Днем Святого Валентина», девяносто процентов, поэтому, мы собираемся испортить время, что у тебя осталось, накачав тебя ядом. Ты можешь почувствовать себя хуже, если я введу тебе отстой со свалки мусора Тома Гудхью, но вряд ли». И как дурак, я согласился.
Хендерсон выглядел обиженным.
— Химиотерапия является последней надеждой на…
— Не неси чепуху, трепач, — сказал Стритер с добродушной усмешкой. Он сделал глубокий вздох, который проделал весь путь до основания его легких. Он превосходно себя чувствовал.
— Когда рак агрессивный, химия не для пациента. Это просто дополнительные страдания за деньги пациента, чтобы, когда он умрет, доктора и родственники могли обнять друг друга у гроба и сказать: мы сделали все, что смогли.
— Это грубо, — сказал Хендерсон. — Ты знаешь, что склонен к рецидиву, не так ли?
— Скажи это опухолям, — сказал Стритер. — Тем, которых больше там нет.
Хендерсон посмотрел на слайды «Глубоких Темнот» Стритера, которые все еще щелкали с двадцатисекундными интервалами на экране конференц-зала и вздохнул. На них все было в порядке, даже Стритер знал это, но казалось, они делали его доктора несчастным.
— Расслабься, Родди. — Мягко сказал Стритер, как когда-то возможно говорил Мэй или Джастину, когда любимая игрушка потерялась или сломалась. — Дерьмо случается; чудеса также порой случаются. Я прочел это в «Ридерз Дайджест».
— За мой опыт, они никогда не случались в трубе МРТ. — Хендерсон поднял ручку и постучал ею по папке Стритера, которая значительно выросла за прошедшие три месяца.
— Все случается в первый раз, — сказал Стритер.
Вечер четверга в Дерри; сумерки летней ночи. Заходящее солнце, отбрасывало свои красные и мечтательные лучи на три отлично подрезанных, политых, и озелененных акра Тома Гудхью, которые было опрометчиво называть «обветшалым задним двором». Стритер сидел в шезлонге на террасе, слушая стук тарелок и смех Джанет и Нормы, пока они загружали посудомоечную машину.
Двор? Это не двор, это представление рая для поклонника «Магазина на диване».
Был даже фонтан с мраморным ребенком, стоящим в его центре. Так или иначе, это был херувим с голой задницей (естественно, писающий), что сильнее всего оскорбляло Стритера. Он был уверен, что это была идея Нормы — она вернулась в колледж, чтобы получить степень в области гуманитарных наук, и имела банальную претенциозность в классике — но, тем не менее, видя эту вещь здесь в умирающем свечении совершенного вечера Мэна и зная, что ее наличие было результатом монополии на мусор Тома…
И вспомнив о дьяволе (или Эльвиде, если вам так больше нравится, подумал Стритер), появился сам Король Мусора, с горлышками двух потеющих бутылок «Споттед Хэн», зажатых между пальцами его левой руки. Стройный и подтянутый в своей оксфордской рубашке с открытым воротом и выцветшими джинсами, лицом с резкими чертами, отлично освещенным отблеском заката, Том Гудхью был похож на модель пивной рекламы в журнале. Стритер мог даже представить текст объявления: Живите хорошей жизнью, возьмите Споттед Хэн.
— Думаю, ты можешь выпить еще, поскольку твоя прекрасная жена сказала, что она за рулем.
— Спасибо. — Стритер взял одну из бутылок, опрокинул ее к своим губам, и отпил. Претенциозно или нет, оно было хорошим.
Когда Гудхью сел, футболист Джейкоб появился с тарелкой сыра и крекеров. Он был столь же широкоплечим и красивым, как Том в былые дни. Вероятно, болельщицы преклоняются перед ним, подумал Стритер. Скорей всего, он трахает их своей проклятой дубиной.
— Мама подумала, что они будут кстати, — сказал Джейкоб.
— Спасибо, Джейк. Ты уходишь?
— Только на некоторое время. Побросать фрисби с парнями в Берренс, пока не стемнеет, затем за учебу.
— Оставайтесь на этой стороне. Там снова вырос этот чертов ядовитый плющ.
— Да, мы знаем. Денни подцепил его, когда мы были в средней школе, и он был так плох, что его мать подумала, что у него рак.
— Ух! — сказал Стритер.
— Езжай домой аккуратно, сынок. Без выкрутасов.
— Будь уверен. — Сын обнял своего отца и поцеловал со смущением в щеку, что Стритер счел удручающим. У Тома было не только здоровье, все еще великолепная жена, и смешной писающий херувим; у него был красивый восемнадцатилетний сын, который по-прежнему чувствовал себя естественно, целуя отца на прощание, прежде чем уйти со своими друзьями.
— Он хороший парень, — сказал нежно Гудхью, наблюдая за Джейкобом поднимающимся по лестнице в дом и исчезающим внутри. — Прилежно учится и получает свои оценки, в отличие от своего старика. К счастью для меня, у меня был ты.
— К счастью для нас обоих, — сказал Стритер, улыбаясь и укладывая липкий сыр на крекер. Он засунул его в рот.
— Рад видеть, что ты ешь, приятель, — сказал Гудхью. — Мы с Нормой стали задаваться вопросом, все ли у тебя в порядке.
— Лучше не бывает, — сказал Стритер, и отпил еще вкусного (и без сомнения дорогого) пива. — Хотя, я полысел спереди. Джен говорит, что из-за этого я выгляжу более худым.
— Это одна из тех вещей, о которых дамам не стоит волноваться, — сказал Гудхью, и пригладил рукой назад свои волосы, которые были столь же объемны и густы, как в восемнадцать лет. Их не тронула и седина. Джанет Стритер еще может выглядеть на сорок в хороший день, но в красном свете заходящего солнца, Король Мусора выглядел на тридцать пять. Он не курил, не злоупотреблял алкоголем, и ходил в спортивно-оздоровительный центр, который имел деловые отношения с банком Стритера, но который Стритер не мог себе позволить. Его средний ребенок, Карл, сейчас отрывался в