Поражены его речами,
Любуясь старца сединой,
Твердили юноши: «Летами
Он только стар, но не душой!»
Блажен, кто в старческие годы
Всю свежесть чувства сохранил,
В ком испытанья и невзгоды
Не умертвили духа сил,
Кто друг не рабства, а свободы,
В ком вера в истину жива
И кто бесстрастно не взирает,
Как человечества права
Надменно сильный попирает.
<1860>
Облака («Вот и гроза прошла…»)*
Вот и гроза прошла, и небо просветлело;
Приветно солнышко на божий мир глядит,
Вся степь, как раннею весной, зазеленела;
И воздух свеж и чист, и птичка в нем звенит.
И на сердце давно так ясно не бывало;
В нем тихой радостью сменилася тоска;
Всё, чем оно томилось и страдало,
Как будто унесли с собою облака.
Но отчего ж порой, боязнью тайной мучим,
Всё устремляю вдаль я свой несмелый взгляд
И думаю, следя за облаком летучим,
Что старую печаль несет оно назад?
<1861>
Нищие*
В удушливый зной по дороге
Оборванный мальчик идет;
Изрезаны камнями ноги,
Струится с лица его пот.
В походке, в движеньях, во взоре
Нет резвости детской следа;
Сквозит в них тяжелое горе,
Как в рубище ветхом нужда.
Он в город ходил наниматься
К богатым купцам в батраки;
Да взять-то такого боятся:
Тщедушный батрак не с руки.
Один он… Свезли на кладбище
Вчера его старую мать.
С сумою под окнами пищу
Приходится, видно, сбирать…
Карета шестеркой несется;
За нею пустился он вслед,
Но голос внутри раздается:
«Вот я тебе дам, дармоед!»
Сурово лакейские лица
Взглянули при возгласе том,
И жирный господский возница
Стегнул попрошайку кнутом.
И прочь отскочил он без крика,
Лишь сладить не мог со слезой…
И дальше пошел горемыка,
Поникнув на грудь головой.
Усталый и зноем томимый,
Он в роще дубовой прилег
И видит, с котомкою мимо
Плетется седой старичок.
«Здорово, парнишка! Откуда?
Умаялся! Хворенький, знать!»
– «Из города, дедушка. Худо
Мне, больно». – «Не хлебца ли дать?
Не много набрал я сегодня,
Да надо тебя пожалеть.
Мне с голоду милость господня
Не даст, словно псу, околеть…»
И с братом голодным, что было
В котомке, он всё разделил;
Собрав свои дряхлые силы,
На ключ за водицей сходил.
И горе пока позабыто,
И дружно беседа идет…
Голодного, видно, не сытый,
А только голодный поймет!
<1861>
«Перед ветхою избенкой…»*
Перед ветхою избенкой
Старичок сидит седой,
И кудрявого ребенка
Он морщинистой рукой
Охватил. В свой полушубок
Завернул его теплей;
С пухлых щек и алых губок
Не спускает он очей.
«Ох! недолго, внучек милый,
Мне понянчиться с тобой, –
Говорит старик. – В могилу
Мне пора уж на покой.
Долго маялся я; много
Вынес горя на плечах;
Не легка была дорога,
Да господь помог. Он благ.
Хоть во многом был я грешен
И хоть часто я роптал,
Но под старость им утешен:
Мне он радость ниспослал;
Знаю я, мой светик Саша,
Веселей твой будет век:
Доля ждет тебя не наша –
Будешь вольный человек!»
<1861>
Весна («Песни жаворонков снова…»)*
Песни жаворонков снова
Зазвенели в вышине.
«Гостья милая, здорово!» –
Говорят они весне.
Уж теплее солнце греет,
Стали краше небеса…
Скоро всё зазеленеет –
Степи, рощи и леса.
Позабудет бедный горе,
Расцветет душой старик…
В каждом сердце, в каждом взоре
Радость вспыхнет хоть на миг.
Выйдет пахарь на дорогу,
Взглянет весело вокруг;
Помолясь усердно богу,
Бодро примется за плуг.
С кротким сердцем, с верой сильной
Весь отдастся он трудам –
И пошлет господь обильный
Урожай его полям!
<1861>
Больной*
Томим недугом, одинокий,
Он в душной комнате лежал;
Сурово ночь в окно глядела,
И ветер в трубах завывал.
Он молод был… Сгубила рано
Его всесильная нужда…
Лицо его следы носило
Ночей бессонных и труда.
Лежал он бледный, неподвижный;
Огонь в глазах его потух;
Он видел смерть… и к ней с мольбою
Взывал его скорбящий дух:
«Помедли, смерть! Не дай в могилу
Во мраке ночи мне сойти.
При блеске дня хочу я миру
Сказать последнее прости!
Я вижу: призраков ужасных
Толпа кружится предо мной;
Их царство – тьма… И торжествуют
Они над спящею землей…
Как отвратительны их лики!
Порока, зла на них печать!
Но это буйное веселье
Должно с зарею миновать…
Она разгонит их… И люди
Пошлют ей радостный привет!
Помедли, смерть! Пускай увижу
Я утра нового рассвет!»
Он говорил, но жизни пламень
В груди больного догорал…
И ночь всё хмурилась… И ветер
Сердито в трубах завывал.
<1861>
Дети*
Люблю я вас, курчавые головки!
Ваш звонкий смех, и ваша беготня,
И хитрости ребяческой уловки –
Всё веселит, всё радует меня!
Гляжу на вас в сердечном умиленьи,
Житейских нужд забыв тяжелый гнет;
Но коротко отрадное забвеньи,
И вновь ему на смену скорбь идет.
И в глубине души, помимо воли,
Мучительный рождается вопрос:
Ужель и вам не видеть лучшей доли?
И вам идти путем бесплодных грез?
Ужель и вы в борьбе со злом могучим
Духовных сил растратите запас?
И правды свет, пронзив густые тучи,
Вам не блеснет и не пригреет вас?
Страдали мы – и верили так страстно,
Что день иной придет. О! неужель
Он и от вас далек – тот день прекрасный –
И далека стремлений наших цель?
Ответа нет на мой вопрос унылый…
О, дай-то бог, чтоб эта чаша зла,
Которая всю жизнь нам отравила,
До ваших уст, малютки, не дошла!
<1861>
«Друзья свободного искусства…»*
Друзья свободного искусства
Тебе, артист наш дорогой,
С стесненным сердцем, с грустным чувством
Несут привет прощальный свой.
Ты честно шел – прямой дорогой,
Искусству честно ты служил;
И твой юмор правдивый много
Мгновений светлых нам дарил.
Не в мишуре, не в ложных блестках
Являлся ты перед толпой –
Ты на сценических подмостках
Был человек, а не герой!
Осмыслить пошлые явленья
Вседневной жизни ты умел,
И чистый пламень вдохновенья
В душе художника горел.
Смеялись мы, когда пред нами
Лгал с увлеченьем Хлестаков…
Глубоко трогал нас слезами
Своими – Тихон Кабанов.
Но вот недуг неумолимый
День от очей твоих сокрыл –
И расстаешься ты с любимой
Тобою сценой в цвете сил.
И грусть нам в сердце западает,
И слышу я со всех сторон:
«Васильев сцену покидает,
Но позабыт не будет он!»
11 января 1861
Памяти К. С. Аксакова*
Человек он был…
Еще один – испытанный боец,
Чей лозунг был: отчизна и свобода,
Еще один защитник прав народа
Себе нашел безвременный конец!
Он был из тех, кто твердою стопой
Привык идти во имя убежденья;
И сердца жар и чистые стремленья
Он уберег средь пошлости людской.
Он не склонял пред силою чела
И правде лишь служил неколебимо…
И верил он, что скоро край родимый
С себя стряхнет оковы лжи и зла…
В наш грустный век, на подвиги скупой,
Хвала тому, кто