Иван Васильевич Грозный родился через пять лет после диспута Максима Грека с Берсенем – в 1530 году. Он был царем-сиротой: на четвертом году его жизни умер отец, а на восьмом мать. Иван вместе с младшим братом Юрием остались одни на свете. Заботу о царственных братьях взяли на себя бояре, но до конца своих дней Иван с мукой поминал эту заботу.
«Он сам вспоминал после в письме к князю Курбскому, – пишет Ключевский, – как его с младшим братом Юрием в детстве стесняли во всем, держали как убогих людей, плохо кормили и одевали, ни в чем воли не давали, все заставляли делать насильно и не по возрасту. В торжественные, церемониальные случаи – при выходе или приеме послов – его окружали царственной пышностью, становились вокруг него с раболепным смирением, а в будни те же люди не церемонились с ним, порой баловали, порой дразнили. Играют они, бывало, с братом Юрием в спальне покойного отца, а первенствующий боярин князь И. В. Шуйский развалится перед ними на лавке, обопрется локтем о постель покойного государя, их отца, и ногу на нее положит, не обращая на детей никакого внимания, ни отеческого, ни даже властительного».
Так что неудивительно, что Иван рос пугливым, мнительным, осторожным и озлобленным. Ненавидел он их всех – и опекунов, которые, ничуть не стесняясь детей, вели свои разборки, родственников, которые отдавали ему почести как царю, и в то же время лелеяли надежду, что он не выживет, мятежников, которые в любую минуту могут появиться и убить его. Один такой кошмар он пережил: как-то среди ночи он был разбужен ворвавшимися в спальню вооруженными людьми, он слышал их крики и ругань, ждал, что его начнут убивать. Нет, это всего лишь боролись между собой Вельские и Шуйские: мятежники Шуйских хотели убить митрополита Иосафа, стоявшего за Вельских, но тот бросился во дворец; вот в поисках митрополита и ворвались эти люди в покои мальчика-царя. Вряд ли из такого детства вырастает что-то хорошее. Вот и не выросло. Иван плакал, чтобы никто не видел, читал книги и с каждым годом все лучше понимал, что сможет выжить, если окажется сильнее своих противников. А противниками и мятежниками он значил всех, без разбора. У царя друзей не бывает. Первое, что он задумал и чем сильно озадачил своих опекунов, на шестнадцатом году жизни царь сказал, что хочет жениться. Бояре ввиду такой царской сознательности даже расплакались от умиления. Но это желание вовсе не было следствием половой зрелости, это было следствием особого склада ума. Живущий в уединении, много читающий, Иван привык обдумывать свои мысли самостоятельно, каждую из них проверял, взвешивал и только тогда высказывал. Желание жениться было простой констатацией факта, что ему положено продолжить род и что, если у него будет наследник, убить его будет невыгодно и бессмысленно. Первую свою жену он любил нежной и почти рыцарской любовью, но это счастье кончилось рано: жена умерла. Иван считал, что ее отравили, чтобы побольнее досадить ему. К остальным женам, а их всего было семь, он относился куда как спокойнее, выказывая обычное мужское желание, только не такую отчаянную и мучительную любовь. Словно с его первой женой и умерла эта романтическая любовь, а осталась лишь похоть. Он был человек очень сложный, очень закрытый для других, очень страшившийся доверить кому-то свои мысли, в своих вольных и невольных оппонентах он видел только врагов, и как к врагам он писал к ним гневные письма и требовал ответа. Ему требовалось постоянно вести диалог, очевидно из той череды диалогов, которые он вел с самим собой. Подтверждение своим мыслям он находил в книгах, как правило в библейских и церковных текстах, которые много говорили о власти, о предназначении царя, о посмертной геенне огненной, о Страшном суде. Это было странное сознание, мятущееся, неспокойное, ранимое и всегда ожидающее удара из-за спины. Выросший среди очень жестоких и крайне двуличных людей, он и сам стал жестоким и двуличным. Он был настолько подозрителен, что двинул на Новгород войска как раз потому, что подозревал там крамолу и измену. Он ненавидел тех, кому удалось ускользнуть из-под его власти, от его монаршего права распоряжаться жизнью и смертью, именно об этом его переписка с Андреем Курбским, князем, который бежал из своей страны, потому что вдруг понял, что предсказать поведение царя невозможно, а жизнь всего лишь одна. Ночью отправленный в Ливонию князь оставил всю свою семью, а сам ускользнул в Польшу. Польша, латиняне, все что угодно – только не Иван. Именно это так и возмутило царя, что его заведомо воспринимают только как зверя. Зверем он, конечно, не был, но жителям Московии от этого было не легче.
Избранная Рада (1547 год)
Свою власть он видел как исключительную, как стоящую над всеми людьми во всем государстве, без различия заслуг или родословия, он по наивности смешивал два понятия – власть и почитание, думая, что власть одновременно дает и уважение, и авторитет, и народную любовь. Он, видимо, хотел получить то, чего не было в его детские годы, но чего взрослая жизнь царя, то есть государственного человека, дать не могла. Он искренне ожидал этой любви и преклонения от молодых бояр во главе с Адашевым, которых собрал вокруг себя. Но эти молодые бояре, которые были умны и действительно желали создать хорошие законы и хорошее правление, имели несчастье спорить с царем. Это всю избранную Раду и погубило. А зря.
«В этой правительственной деятельности, – пишет Ключевский, – обнаруживающейся с 1550 г., смелые внешние предприятия шли рядом с широкими и хорошо обдуманными планами внутренних преобразований. В 1550 г. был созван первый Земский собор, на котором обсуждали, как устроить местное управление, и решили пересмотреть и исправить старый Судебник Ивана III и выработать новый, лучший порядок судопроизводства. В 1551 г. созван был большой церковный собор, которому царь предложил обширный проект церковных реформ, имевший целью привести в порядок религиозно-нравственную жизнь народа. В 1552 г. было завоевано царство Казанское, и тотчас после того начали вырабатывать сложный план местных земских учреждений, которыми предназначено было заменить коронных областных управителей – „кормленщиков^: вводилось земское самоуправление».
Это и на самом деле были важные для страны события. Принятие нового Судебника в 1550 году было очень важной вехой в истории страны, тем более что дальнейшее устроение жизни в государстве разрешалось лично государю:
«А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех бояр приговору вершатся, и те дела в сем Судебнике приписывати». Под боярами тут пока Иван подразумевал свою Раду, с которой имел постоянные совещания. Хотя, конечно, государственные дела не могли обойти и обычную большую Думу. Распределение между ними было простым: дела, касающиеся управления, рассматривались в Думе, а новые проекты, то есть планы на будущее, те, которые эта консервативная Дума посчитала бы рискованными, проводились через Раду. Поскольку государь к отказам не привык, то все утвержденное Радой без всякого желания Думы становилось указанием к действию. Судебник, о котором мы ведем речь, был необходим стране, потому что она жила с новыми отношениями по старым законам, которые мешали, а не помогали наладить жизнь. Именно Судебник впервые юридически закрепил существующий уже факт – поместное землевладение. Это землевладение в корне отличалось от боярского, когда вотчина переходила по наследству. Поместье давалось либо за заслуги как пожалование, либо за несение службы – как временное владение. Служилым людям, которые несли службу в столице, поместья раздавались вокруг Москвы, из доходов от поместья шли траты на стол, на обмундирование, на оружие и т. п. Размеры поместий были разными, в зависмости от чина служилого, то есть чиновника. Для каждого помещика было установлено, с каким количеством дворовых людей он обязан являться на службу и с каким вооружением. Всеми делами по поместьям ведало особое учреждение – Поместный приказ. Все дворяне, владельцы таких поместий, должны были нести обязательную военную службу. От этой службы Судебник освобождал только детей боярских и их сыновей, еще не поступивших на службу, которых отставлял от службы сам государь. Система службы у помещиков была сложная: юноши служили с 15 лет, начиная с новика, за ним наблюдали, к нему присматривались, сообразно с успехами награждали землями и окладами, пока, в конце концов, он не достигал приличного чина с приличным окладом и владением. Для землевладельцев этот Судебник помогал очень важному мероприятию – полнейшему закрепощению крестьянства, для самого крестьянства он ничего хорошего не принес. Теперь испарялись даже какие-то надежды на будущее. Рабство встало во всей своей красе, только именованное иными словами. Дело в том, что закон как бы никакой личной свободы крестьянина и не затрагивал, но, в то же время, по закону крестьянина сажали на эту землю полицейскими методами. Он не мог при желании оставить ту деревню, к которой приписан и которую обрабатывает. Если он был записан как ответственный дворовладелец, то обязан был содержать этот двор и обрабатывать свою землю. Тех, кто пытался уйти, ловили и водворяли в поместье. Если на дворе жили взрослые дети, которые желали уйти, их переселяли в нужные районы, но приходили они туда с совершенно пустыми руками, так что все заботы об инвентаре и содержании переселенцев в первое время несли помещики. Все необходимое они покупали для своих крестьян за счет жалованья, но крестьяне таким образом сразу попадали в кабалу. Эта долговая кабала только росла с годами, и денежная ссуда становилась петлей на шее крестьянина, теперь он полностью зависел от своего владельца.
Судебник писал:
«А крестианом отказыватись из волости в волость и из села в село один срок в году: за неделю до Юрьева дни до осеннего и неделя по Юрьеве дни осеннем. А дворы пожилые платят в поле рубль и два алтына, а в лесех, где десять връст до хоромного лесу за двор полтина и два алтына. А которой крестианин за кем жывет год да пойдет прочь, и он платит четверть двора; а два года пожывет, и он платит полдвора; а три годы пожывет, и он платит три четверга двора; а четыре годы поживет, и он платит весь двор, рубль и два алтына. А пожилое имати с ворот. А за повоз имати з двора по два алтына; а опричь того пошлин на нем не имати. А останетца у которого крестианина хлеб в земли, и как тот хлеб пожнет, и он с того хлеба или с стоачего даст боран два алтына; а по кои места была рож его в земле, и он подать цареву и великого князя платит со ржы, а боярьского дела ему, за кем жыл, не делати. А попу пожылого нет, и ходити ему вон безсрочно воля. А которой крестианин с пашни продаст ся в холопи в полную, и он вывдет безсрочно ж, и пожылого с него нет; а которой хлеб его останется в земле, и он с того хлеба подать цареву и великого князя дает; а не похочет подати платит, и он своего хлеба земленаго лишен».
Иван Васильевич мечтал применить то, что было разработано для крестьян, и для иных, более высоких слоев населения.
Иван желал всего добиться сразу и сейчас. Рассчитывая на сразу и сейчас, он развязал довольно бессмысленную Ливонскую войну, которая растянулась на годы да еще и закончилась позорным миром. Но особенную ярость вызывал у него как раз «боярский вопрос».
«Этот вопрос был неразрешим для московских людей
XVI в., – поясняет Ключевский. – Потому надобно было до поры до времени заминать его, сглаживая вызвавшее его противоречие средствами благоразумной политики, а Иван хотел разом разрубить вопрос, обострив самое противоречие, своей односторонней политической теорией поставив его ребром, как ставят тезисы на ученых диспутах, принципиально, но непрактично. Усвоив себе чрезвычайно исключительную и нетерпеливую, чисто отвлеченную идею верховной власти, он решил, что не может править государством, как правили его отец и дед, при содействии бояр, но, как иначе он должен править, этого он и сам не мог уяснить себе. Превратив политический вопрос о порядке в ожесточенную вражду с лицами, в бесцельную и неразборчивую резню, он своей опричниной внес в общество страшную смуту, а сыноубийством подготовил гибель своей династии».
Опричнина (1564 год)
Опричнина оказалась настолько неожиданным для всех решением, что современники точно окаменели. Если нельзя сделать бояр лояльными и заставить их держаться старины, то требовалось крайнее решение: разделить страну на две части и начать целенаправленно уничтожать несогласных, выметая из новой жизни все остатки старого. Для этого Иван Васильевич использовал созданное именно для этой цели опричное войско. Для бояр опричнина началась как бы в один день, то есть совершенно неожиданно. Зимой 1564 года у царского дворца вдруг появился целый санный поезд. Царь вышел с семьей и избранными придворными, в сани погрузили разную утварь, кресты, иконы, царскую казну, и поезд отъехал. Выезд ничем не отличался от тех, какие обычно происходили, если царь отправлялся на богомолье. Он и вправду заехал в Троицкий монастырь, но дальше отправился в Александровскую слободу. Через месяц уже из слободы Иван прислал на Москву две грамоты. В одной грамоте он обвинил всех – бояр, священников, служилых людей в измене, что они не только не защищали страну и от врагов ее не обороняли, напротив, сами притесняли христиан, расхищали казну и земли государевы, а духовенство покрывало виновных. Далее царь с лицемерной слезой провозглашал, что не стерпел он смотреть на такое безобразие, потому взял семью и уехал из Москвы, покинул свое царство и поселится, где Бог ему укажет. Простому же люду он прислал другую грамоту, в которой писал, что вины на них нет, а весь грех лежит на проклятых боярах. Само собой тут вся жизнь в столице разом прекратилась. Обвиненные в измене бояре стали собираться в дорогу, умолять царя-батюшку вернуться домой. Народ же вошел в раж и орал с радостью, что готов всех изменников и лиходеев собственными руками истребить. Во главе с новгородским архиепископом Пименом столичная знать поехала умолять царя. Царь выслушал рыдающую делегацию, пообещал вернуться, но сказал, что сделает это лишь на определенных условиях. На каких – никому ничего не сообщили. Спустя два месяца царь въехал в столицу и созвал государственный совет из высших бояр. Царь выглядел неузнаваемо: он осунулся, постарел, волосы у него вылезли и на голове, и из бороды. Совету он наконец-то назвал свои условия.
«Условия эти состояли в том, – замечает Ключевский, – чтобы ему на изменников своих и ослушников опалы класть, а иных и казнить, имущество их брать на себя в казну, чтобы духовенство, бояре и приказные люди все это положили на его государевой воле, ему в том не мешали. Царь как будто выпросил себе у государственного совета полицейскую диктатуру – своеобразная форма договора государя с народом! Для расправы с изменниками и ослушниками царь предложил учредить опричнину. Это был особый двор, какой образовал себе царь, с особыми боярами, с особыми дворецкими, казначеями и прочими управителями, дьяками, всякими приказными и дворовыми людьми, с целым придворным штатом. Летописец усиленно ударяет на это выражение „особной двор“, на то, что царь приговорил все на этом дворе „учинити себе особно“. Из служилых людей он отобрал в опричнину тысячу человек, которым в столице на посаде за стенами Белого города, за линией нынешних бульваров, отведены были улицы (Пречистенка, Сивцев Вражек, Арбат и левая от города сторона Никитской) с несколькими слободами до Новодевичьего монастыря; прежние обыватели этих улиц и слобод из служилых и приказных людей были выселены из своих домов на другие улицы московского посада. На содержание этого двора, „на свой обиход“ и своих детей, царевичей Ивана и Федора, он выделил из своего государства до 20 городов с уездами и несколько отдельных волостей, в которых земли розданы были опричникам, а прежние землевладельцы выведены были из своих вотчин и поместий и получали земли в неопричных уездах. До 12 тысяч этих выселенцев зимой с семействами шли пешком из отнятых у них усадеб на отдаленные пустые поместья, им отведенные. Эта выделенная из государства опричная часть не была цельная область, сплошная территория, составилась из сел, волостей и городов, даже только частей иных городов, рассеянных там и сям, преимущественно в центральных и северных уездах (Вязьма, Козельск, Суздаль, Галич, Вологда, Старая Русса, Каргополь и др.; после взята в опричнину Торговая сторона Новгорода). „Государство же свое Московское“, т. е. всю остальную землю, подвластную московскому государю, с ее воинством, судом и управой царь приказал ведать и всякие дела земские делать боярам, которым велел быть „в земских“, и эта половина государства получила название земщины. Все центральные правительственные учреждения, оставшиеся в земщине, приказы должны были действовать по-прежнему, „управу чинить по старине“, обращаясь по всяким важным земским делам в думу земских бояр, которая правила земщиной, докладывая государю только о военных и важнейших земских делах. Так все государство разделилось на две части – на земщину и опричнину; во главе первой осталась боярская дума, во главе второй непосредственно стал сам царь, не отказываясь и от верховного руководительства думой земских бояр. „За подъем же свой“, т. е. на покрытие издержек по выезду из столицы, царь взыскал с земщины как бы за служебную командировку по ее делам подъемные деньги – 100 тысяч рублей (около 6 миллионов рублей на наши деньги). Так изложила старая летопись не дошедший до нас „указ об опричнине“, по-видимому заранее заготовленный еще в Александровской слободе и прочитанный на заседании государственного совета в Москве. Царь спешил: не медля, на другой же день после этого заседания, пользуясь предоставленным ему полномочием, он принялся на изменников своих опалы класть, а иных казнить, начав с ближайших сторонников беглого князя Курбского; в один этот день шестеро из боярской знати были обезглавлены, а седьмой посажен на кол».
Изведение измены (1564–1584 годы)
Так началось страннейшее мероприятие, растянувшееся на годы.
Иван Васильевич сложил с себя царскую власть, оделся простым опричником и поселился в Александровской слободе. Слобода была окружена рвом и валом, на всех дорогах стояли заставы, на укреплениях слободы стояли дозорные. «Бывший» царь построил жизнь в слободе по принципу монастыря, своих опричников он именовал братией, себе взял сан игумена, а князя Вяземского сделал келарем. День в слободе начинался затемно с обязательного богослужения, царь сам лазил звонить к заутрене, сам читал с клироса и пел, с его лица не сходили синяки от земных поклонов, которые он клал со всей щедростью – лбом об пол. Периодически в смиренном «монастыре» устраивались грандиозные пиры, для которых рыбу ловили прямо в пруду, в этом же пруду, впрочем, и топили осрамленных женщин. А часть дня Иван Васильевич совместно с Малютой Скуратовым проводили в застенке, там царь собственными руками изымал всю подноготную. Опричнина включала часть государства, сам Грозный именовал ее уделом. Тут торжествовали законы «справедливости», царь был в безопасности, окруженный своими лихими защитниками. Они ходили все в черном, разъезжали на черных конях, к седлам были приторочены метла и собачья голова, дабы выгрызть крамолу под корень, как собаки грызут кость, и вымести крамолу метлой, как мусор. Остальная земля была земщиной, в ней управлял госсовет с царем Симеоном Бекбулатовичем, крещеным татарином, сдавшимся Ивану во время Казанского похода. Бояре были в шоке. Из опричнины в земщину постоянно налетали черные кромешники, которые разоряли земли и хватали изменников. Жили как на пороховой бочке, ожидая, кого потянут в пыточную, кому снесут голову? Иван Васильевич, биясь лбом о пол в Александровской слободе, вдруг сообразил, что требуется сделать, чтобы убрать противостояние своего слишком гордого боярства. Он просто нашел людей, которые смогут заменить бояр. Еще в юности он испробовал найти такую замену, приблизив Алексея Адашева, из никакого рода, из палочников. Оказалось – умен. Тогда же он нашел близкую душу в Иване Пересветове, написавшем сочинение против боярства. По Пересветову, «вельможи у царя худы, крест целуют, да изменяют; царь междоусобную войну „на свое царство пущает“, назначая их управителями городов и волостей, а они от крови и слез христианских богатеют и ленивеют; кто приближается к царю вельможеством, а не воинской заслугой или другой какой мудростью, тот – чародей и еретик, у царя счастие и мудрость отнимает, того жечь надо». Решив разобраться-таки с этими боярами, Иван не щадил никого, кто попадался под руку. Для памяти он записывал жертв опричинины в особые списки (чтобы молиться за их грешные души!). Таковых душ в Ивановом подсчете оказалось где-то около 4000. Бежавший из Московии Андрей Курбский насчитал 400 казненных. Иностранцы – до десяти тысяч. Откуда такой разнобой? Курбский считал в основном известные ему «фамилии». Иван считал «на глазок». Тех, имена которых знал, он записывал поименно, тех, кого не знал, – числом. Но числа были приблизительны. Как он мог сосчитать, сколько на самом деле погибло горожан в Новгороде, если тела их плыли по кровавой реке? Когда по таким, уничтоженным в процессе чисток, молились в церквях, то читали их без имен – просто «скончавшиеся христиане мужеского, женского и детского чина, имена коих ты сам, Господи, веси». Так что, может, сведения иностранцев и верны. Во всяком случае, это верхний предел количества погибших.
Но кого же избрал для замены бояр Грозный?
Служилый класс дворян.
Именно в нем он видел свою опору. Сюда же попали не только обязанные нести военную службу владельцы поместий, но и «бывшие дворцовые, большею частью даже несвободные, слуги великих и удельных князей, разные приказные и ремесленные люди, служившие при княжеских дворах для хозяйственных надобностей, ключники, казначеи, тиуны, дьяки с подьячими, конюхи, псари, садовники, дворовые слуги удельных бояр и дворян, с которыми прежде те ходили в походы, местные городские бояре, жытые люди, земцы и т. п.». Теперь все эти слои были определены в царскую службу и облагодетельствованы землей. Сюда же попали и приказные дьяки и подьячие, покупавшие себе землю, поповичи, даже сельское и городское простонародье. Все они за военную или гражданскую службу получали поместья, то есть становились землевладельцами, а потом благополучно были признаны дворянами, имевшими вес ниже боярина, но выше, чем непривилегированные классы. Недолго им осталось ждать часа, когда именно их пригласят управлять страной. По своему положению служилые люди были разделены на три разряда: чины думные, бояре, окольничие и думные дворяне; чины служилые московские, т. е. столичные – стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы; чины городовые или уездные, провинциальные – дворяне выборные, дети боярские дворовые и дети боярские городовые. Само собой, Иван Васильевич не доверял первому разряду, зато два последних казались ему надежными. Учитывая, что при Иване редкий год обходился без военного похода, а Ливонская война так вообще заняла десятилетия, нужда в служилых людях была крайняя. Мечтал Грозный и заменить всех бояр, в конце концов, служилыми людьми, в этом плане он надеялся на земское управление, на представительство служилых людей на Земских соборах. Если честно, то плоды своего предприятия он увидел, на соборах, следующих за 1551 годом, служилых было больше половины. Только толку от них не обнаружилось. Служилые слушали внимательно слова царя о важных государственных вопросах, о войне и мире и ровным счетом ничего не понимали. Они были попросту не приучены к таким важным речам. Когда состоялось соборное совещание 1556 года, «депутаты» оказались в полнейшей растерянности, они готовы были согласиться со всем, о чем говорит царь. Хочет он войны с Ливонией? Так, значит, так надо! Приговор этого совещания, педантично записанный дьяками, таков: мы, холопи, к которым его государским делам пригодимся, головами своими готовы. Была ли Ливонская война большой ошибкой? Да, была. При том состоянии русской армии война с двумя противниками сразу – Швецией и Польшей – не могла не оказаться ужасным недомыслием. Конечно, она возбудила немало патриотических чувств, а Псков так вообще проявил настоящий героизм, об него сломало зубы войско замечательного полководца Стефана Батория, но результат этой затяжной военной авантюры не стоил таких чудовищных усилий. Впрочем, и другие деяния царя начинались хорошо, а завершение имели бессмысленное. Вот людей в его царствование, действительно, погибло, как пишут наши летописи, «бещисла», то есть не сосчитать. И от опричнины, и от голода, и от войны – от всего понемногу, то есть, конечно, помногу. А когда он умер, то случилась и другая неприятность: встал нехорошим образом вопрос о престолонаследии.
Все дело в том, что Иван Васильевич вовсе не собирался умирать. Смерть пришла неожиданно. Еще в 1572 году он составил духовную грамоту, то есть завещание в пользу старшего царевича Ивана Ивановича, но в 1581 году в приступе ярости он пристукнул царевича посохом с тяжелым набалдашником. Легитимный царевич был мертв, завещания не имелось, а остальные наследники как бы и права без такой монаршей воли не имели. Так что срочно пришлось собирать собор, дабы его «депутаты» умоляли имевшегося в наличии единственного живого сына Ивана Васильевича Федора занять вакантное место.
«Англичанину Горсею, жившему тогда в Москве, – пишет Ключевский, – этот съезд именитых людей показался похожим на парламент, составленный из высшего духовенства и „всей знати, какая только была (all the nobility whatsoever)“». Эти выражения говорят за то, что собор 1584 г. по составу был похож на собор 1566 г., состоявший из правительства и людей двух высших столичных классов. Так, на соборе 1584 г. место личной воли вотчинника-завещателя впервые заступил государственный акт избрания, прикрытого привычной формой земского челобитья: удельный порядок престолонаследия был не отменен, а подтвержден, но под другим юридическим титулом и потому утратил свой удельный характер.
Само собой, царевич согласился и был избран. Но такое использование собора для подтверждения легитимности престолонаследника открыло путь для будущего Смутного времени. То самое боярство, с которым так боролся Грозный, быстро сообразило: в неразрешимом случае царя позволено избрать. Как это сделать, чтобы был соблюден закон, обществу только что продемонстрировали.