Не нужно думать, что Петр Великий был первым человеком, который понял, как необходимо стране вернуться в нормальную жизнь, то есть прорубить то самое окно в Европу, по метафоре Пушкина. Уже при его отце Алексее Михайловиче Запад становится навязчивой идеей. Часть тогдашнего общества выступает против всяческих контактов с европейскими странами, так же как и старообрядцы – не видя от них ничего хорошего, кроме вреда. Но часть общества уже вполне задумывается, что жить в изоляции, это даже куда как хуже, чем жить в опасности перед возможными войнами. Это все равно что жить в тюрьме, выступая одновременно и в качестве заключенного, и в качестве надзирателя. Без нормальных отношений с нормальными странами у страны просто нет никакого будущего. Да и этой части общества уже совсем не хотелось, чтобы их жизнь была такой же дикой, как и век, два, три назад. Описания Московии того времени, которые дают иностранцы, немало удручают. Это какая-то грязная, печальная, забитая земля, хотя и с благочестием и истовой верой. Первым, конечно, и, по противозападническим настроениям, тлетворным, приобретением был обычный комфорт в обычной жизни. Россия так сумела закоснеть в своем развитии, что худо одевалась, худо питалась и жила в домах, напрочь лишенных обычных удобств. Причем так жили даже не нищие крестьяне и простолюдины из горожан, так жили вполне обеспеченные люди, русская знать.
Западничество царя Алексея Михайловича (1629–1676 годы)
Иностранцы, которых стали приглашать в Москву для развития в основном военной промышленности или для хозяйственных нужд, привозили дивные для русского мелочи быта, которые гораздо больше убеждали в приятности западной жизни, чем промышленное и военное превосходство. Знать таяла при виде этих чудесных мелочей, которые говорили о цивилизации. Постепенно она усвоила удобное европейское платье, удобный европейский транспорт вместо уродливых кибиток и саней, которыми пользовались прежде даже богатые фамилии. Цари вместо этого дорожного кошмара завели себе немецкие кареты, обитые бархатом и украшенные росписью, с хрустальными стеклами. Появились построенные по западному образцу дома вместо привычных палат с теремами, стены стали отделывать «золотыми кожами», в комнатах появились часы и картины.
«Царь Алексей, – писал Ключевский, – своему любимцу, воспитателю и потом свояку, боярину Б. И. Морозову подарил свадебную карету, обтянутую золотой парчою, подбитую дорогим соболем и окованную везде вместо железа чистым серебром; даже толстые шины на колесах были серебряные».
А посланные за границу по царским поручениям или для дипоматической работы люди пребывали в восторге от посещения тамошних балов и театров. Ничего подобного Москва не знала. Единственное развлечение было царский пир, а выход в свет был просто посещением церкви. Тут же, очарованный зарубежными развлечениями, московский дворянин Лихачев, которого послали в Тоскану с дипломатической миссией, составил даже посольское донесение об увиденной им комедии на придворном балу. Надо думать, в Москве этот документ читали и дивились.
«Объявилися палаты, – описывал дворянин все, что видел на сцене, не теряя деталей, – и быв палата и вниз уйдет, и того было шесть перемен; да в тех же палатах объявилося море, колеблемо волнами, а в море рыбы, а на рыбах люди ездят, а вверху палаты небо, а на облаках сидят люди… Да спущался с неба на облаке сед человек в корете, да против его в другой корете прекрасная девица, а аргамачки (рысаки) под коретами как есть живы, ногами подрягивают. А князь сказал, что одно – солнце, а другое – месяц… А в иной перемене объявилося человек с 50 в латах и почали саблями и шпагами рубитися и из пищалей стреляти и человека с три как будто и убили. И многие предивные молодцы и девицы выходят из занавеса в золоте и танцуют; и многие диковинки делали».
Словом, начитавшись лихачевских восторгов, хотя и после длительного размышления, в Москве царь тоже решил устроить у себя театральное зрелище. Правда, для этого решения ему сначала пришлось переговорить со своим духовником, который возражений не показал, припомнив, что и византийские императоры то же самое в своем дворце когда-то делали. Так в Москве появился придворный театр. Конечно, набрать приличную труппу было негде, так что обошлись кустарным методом.
«„Комедии“ играла на придворной сцене драматическая труппа, – поясняет Ключевский, – спешно набранная из детей служилых и торговых иноземцев и кое-как обученная пастором лютеранской церкви в Немецкой слободе магистром Иоганном Готфридом Грегори, которому царь в 1672 году на радости о рождении царевича Петра указал „учинить комедию“. Для этого в подмосковном селе Преображенском, впоследствии любимом месте игр Петра, построен был театр, „комедийная хоромина“. Здесь в конце того года царь и смотрел поставленную пастором комедию об Эсфири, так ему понравившуюся, что он пожаловал режиссера „за комедийное строение“ соболями ценой до 1500 рублей на наши деньги. Кроме Эсфири, Грегори ставил на царском театре еще Юдифь, „прохладную“, т. е. веселую, комедию об Иосифе, „жалостную“ комедию об Адаме и Еве, т. е. о падении и искуплении человека, и др. Несмотря на библейские сюжеты, это были не средневековые нравоучительные мистерии, а переводные с немецкого пьесы нового пошиба, поражавшие зрителя страшными сценами казней, сражений, пушечной пальбой и вместе с тем (за исключением трагедии об Адаме и Еве) смешившие примесью комического, точнее, балаганного элемента в лице шута, необходимого персонажа такой пьесы, с грубыми, часто непристойными выходками. Спешили заготовить и своих природных актеров. В 1673 году у Грегори уже училось комедийному делу 26 молодых людей, набранных в комедианты из московской Новомещанской слободы. Не успели еще завести элементарной школы грамотности, а уже поспешили устроить театральное училище. От комедий с библейским содержанием скоро перешли и к балету: в 1674 г. на заговенье царь с царицей, детьми и боярами смотрели в Преображенском комедию, как Артаксеркс велел повесить Амана, после чего немцы и дворовые люди министра иностранных дел Матвеева, также обучавшиеся у Грегори театральному искусству, играли на „фиолях, органах и на страментах и танцевали“. Все эти новости и увеселения, повторю, были роскошью для высшего московского общества; зато они воспитывали в нем новые, более утонченные вкусы и потребности, незнакомые русским людям прежних поколений».
Как хотите, но это уже был прогресс!
И новорожденному Петру, в честь которого играли комедию, довелось жить уже немного в ином обществе, чем век назад. Ему было уже куда смотреть, чему учиться, какой пример для подражания выбирать.
Министр Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин (1605–1680 годы)
Предшественником Петра в плане политическом был министр его отца Ордын-Нащокин. Это он развивал в царе мысль о первейшей необходимости в решении балтийского вопроса, потому что без прочного выхода на это море никакой Европой нам не стать. Он и по духу, и по воспитанию был человеком западным, поскольку происходил из пограничных псковских земель и рано присмотрелся к порядкам, царившим за близкой границей. Иноземцы удивлялись его схожести с ними, русским не нравился его насмешливый и цепкий ум, его западное платье, его западные манеры. Так что у Нащокина было очень много врагов, которых он побеждал только своей особой близостью к царю. Тот своего министра любил и его предложения выслушивал. Хотя и не всегда действовал исходя из них. Как-то раз, когда Дорошенко пытался ввергнуть Москву в бесперспективную войну со шведами, с коими был уже заключен мир, и прислал в столицу прошение принять его с казаками в русское подданство, Нащокин убедил того не творить подобной глупости. Он предложил немного подождать, чтобы поляки сами поняли, что лучше им поделить территорию Украины с Москвой, чем ввязываться в бессмысленную баталию. Он объяснил, что поляки сами уступят эти земли по трезвом размышлении, но писать им яростные письма – затея глупая, которая может вызвать только обратный результат. Лучше уж, добавил он, вовсе отказаться от Малороссии ради упрочения союза. Тут уж царь вскипятился: «Эту статью, – отвечал ему царь, – отложили и велели выкинуть, потому что непристойна, да и для того, что обрели в ней полтора ума, один твердый разум да половину второго, колеблемого ветром. Собаке недостойно есть и одного куска хлеба православного: только то не по нашей воле, а за грехи учинится. Если же оба куска святого хлеба достанутся собаке – ох, какое оправдание приимет допустивший это? Будет ему воздаянием преисподний ад, прелютый огонь и немилосердные муки. Человече! Иди с миром царским средним путем, как начал, так и кончай, не уклоняйся ни направо, ни налево; Господь с тобою!» На это Нащокин ничего не ответил, думая, очевидно, что, если бы Алексей Михайлович помянул про святой хлеб и собаку в письме польскому королю, – быть войне.
Но основной его идеей была Балтика. На мелкие крепости-города он внимания не обращал, мысли его занимала Рига. Он пытался предпринять какие-то шаги, чтобы отнять у шведов Ливонию, но пока это были только мечты. Они так и не увенчались успехом. Он пытался организовать союз против шведского короля, в этом союзе должны были быть представлены Москва, Крым с его ханом, Польша. Ради Риги он готов был отдать Украину. Само собой, эта мысль при московском дворе пройти никак не могла: присоединенное не отдают, к тому же царь считал себя освободителм православных, с этой царской мыслью бороться было вовсе невозможно. Зато Петр явно перенял кое-что из нащокинских идей.
Василий Васильевич Голицын (1643–1714 годы)
Другим предшественником Петра мог стать Голицын, довольно молодой человек, который и жил, и одевался, и думал как европеец, но которого угораздило в борьбе царских детей за трон принять сторону Софьи. Голицын всячески проводил мысль о военной реформе, он хотел превратить тогдашнюю русскую армию, набираемую из полуголодных крестьян, в хорошо обученное и вымуштрованное сытое европейское войско. Думал он и о преобразованиях в государстве, которые помогут ему выдвинуться вперед. Первый на очереди стоял крестьянский вопрос: Голицын считал, что крепостничество следует как можно скорее отменить. Если учесть, что основная тенденция среди дворян была как раз в упрочении и дальнейшем ужесточении крепостного права, что больше всего прочего и откинуло эту страну назад в прошлое, то мысль была даже не новая, а попросту крамольная. Увы, мысли остались только мыслями. Хотя и весьма любопытными. Но в реалиях XVII века такие мысли могли у державшегося старых порядков русского боярина вызвать только одно желание – перекреститься и суеверно сплюнуть трижды через левое плечо. Эти бояре понимали, конечно, что все идет не так хорошо, как хотелось бы, но причин, почему силе русского оружия ничего не удается, а сила русской дипломатии оказывается скомпрометированной, они найти не могли. Им хотелось все уладить, ничего не меняя. Получить из рабов готовое боеспособное войско, получить в дар все земли, населенные славянами, благоустроить их, понастроив церквей, когда надо было бы освободить рабов, из всех путей расширения территории выбрать наиважнейший, а вместо церквей понастроить школ.
Но увы!
Из будущего легко диктовать прошлому!
Петр Алексеевич (1682–1725 годы)
Петр Алексеевич, выросший уже совсем в другое время, нежели его отец и дед, видел, что перемены в обществе необходимы, иначе с Москвой будет покончено. Рядом с сильными государствами не место слабому. Московии и предстояло стать сильной.
С самого раннего возраста он был окружен уже не патриархальными реликвиями, а вполне западным комфортом и западными вещами: его мать Наталья Нарышкина происходила из семьи Матвеевых, которые ориентировались на новые западные веяния. Однако положение резко переменилось, когда Алексей умер. Наследнику шел всего четвертый год. Между родственниками первой жены – Милославскими и второй жены – Нарышкиными началась настоящая грызня, победили более сплоченные и предприимчивые Милославские. Петру, собственно говоря, надеяться было не на что. Федор Алексеевич воссел на престол и предполагал царствовать долго и счастливо. Когда царевич немного подрос, ему нашли учителя. Учитель был подобран не по принципу высокой образованности, а по принципу благочестия. На своего венценосного ученика он едва ли не молился. Так на пятом году жизни Петр Алексеевич Романов был приобщен к величайшей науке – азбуке. Далее последовало освоение Псалтыря, часослова, Евангелия и Апостола – обычного набора церковнославянской грамотности. Все уроки, само собой, учились назубок. Петр даже мог петь на клиросе богоугодные тексты. Потом учитель посвятил его висторичскую литературу, то есть вместе они стали читать книги из дворцовой библиотеки, где рассказывалось о древней истории – от Владимира до Петровых дней. Больше царевича занимали красивые картинки, хотя и тексты он навсегда запомнил. А на 11-м году жизни Федор умер, Петр был объявлен царем, и с тем и завершилось начальное образование. Вместо сухой науки истории жизнь ему преподала кровавую науку политику: разъяренные мятежные стрельцы едва не захватили Нарышкиных, чудом Петр остался жив. Хоть и совсем юный, Петр все увидел и все понял, к тому же он еще и все запомнил. Уроки из этого мятежа впоследствии он сделал упреждающие. После мятежа было объявлено, что царствовать будут оба царевича – Петр и Иван, а царевна Софья будет при этом соправительницей.
Из опасного дворца Нарышкины перебрались в Преображенское, где был любимый дворец его отца. Учения здесь, по-видимому, не было никакого. Петр читал что найдет, но большей частью играл. Игры его были характерные: из московского дворца в Преображенское все время доставляли то пищали, то барабаны, то пороху, то свинца. Он очень рано заинтересовался военным делом, и все его игры были военными. Здесь же он из толпы сверстников, которую обычно набирали из знати к царскому сыну для игр и давали «звания» стольников и спальников, он сформировал первый детский военный отряд, назвав его потешным полком. К знатным товарищам по играм он добавил и детей хозяйственной обслуги – сокольников, каретников, столповых приказчиков, конюхов, стремянных, задворных, стряпчих, стадных и т. п. Получилось два батальона, по 300 человек в каждом. Своим «солдатикам» Петр назначил даже жалованье, и звание потешного в эти годы стало чином не хуже иных. Постепенно игра обросла штатом и бюджетом, потешной казной. А потом тут появились и генералы, и полковники, выписанные из Германии, чтобы учить этих потешных солдат военному делу. Из двух этих образцоводетских полков и сложились Преображенский и Семеновский элитные полки, наследники потешной славы. До прочих наук царевич доходил своим умом, сам отыскивая себе учителей. Так он освоил арифметику, геометрию, артиллерию и фортификацию, потом овладел астролябией, строительством крепостей, расчетом полета пушечного ядра, увлекся строительством и оснасткой кораблей – все вещи, необходимые будущему полководцу. Зато Петр понятия не имел ни о законах, ни о гражданстве, ни о правлении, ни об обязанностях царя к подданным.
«Вся политическая мысль его была поглощена борьбой с сестрой и Милославскими, – объясняет это Ключевский, – все гражданское настроение его сложилось из ненавистей и антипатий к духовенству, боярству, стрельцам, раскольникам; солдаты, пушки, фортеции, корабли заняли в его уме место людей, политических учреждений, народных нужд, гражданских отношений».
Что поделать: тут учителей у юноши не было. Борьба с сестрой и Милославскими кончилась ссылкой Софьи в монастырь, в 1689 году юноша стал править самостоятельно, точнее, правила его мать. Только после смерти матери он вынужден был заняться делами управления. Но больше управления страной его пока что интересовали науки, которые он не успел освоить.
Одновременно с этим ученым увлечением Петр очень сблизился с людьми из Немецкой слободы. Дома ему было тошно, по обычаю женившийся после совершеннолетия, Петр свою первую жену Евдокию Лопухину не любил, она ему отвечала тем же. Вместо того чтобы коротать с ней вечера, Петр таскался в Слободу, где было не в пример интересней, там встречались очень интересные личности, велись застольные беседы, и по 2–3 дня царевич пропадал на пьянках, точно какой-нибудь бурш. С этой компанией он таскался в свои потешные полки, проводил учебные маневры, строил флот, а на 25-м году жизни решился поехать посмотреть заграницу, да и заодно поучиться. Дабы скрыть царское имя, он назвался Петром Михайловым, приписал себя к дипломатическому ведомству и отправился по европейским дворам: там, где только можно, он учился всему, что ему требовалось знать, но более всего внимания обращал на морское дело. Будучи в новых землях, он старался увидеть как можно больше, осматривал все – начиная с верфей и заводов и кончая больницами и анатомическим театром. Отсутствовал он всего 15 месяцев, но увидел, попробовал, оценил куда больше, чем русский человек за три жизни. Таким было это путешествие инкогнито по чужеземелью. Оно и было его настоящим университетом.
«С осени 1689 года, когда кончилось правление царевны Софьи, – пишет Ключевский, – из 35 лет его царствования только один 1724-й год прошел вполне мирно, да из других лет можно набрать не более 13 мирных месяцев».
Петр совершил Азовские походы, которые так и не дали выхода к Черному морю. Мечта об освобождении всех славянских народов, «возвращение» Дуная и Балкан, присоединение Босфора и Дарданелл, свободное плавание в Средиземном море так и остались мечтами. Через два года после путешествия по Европе началась другая, Северная война. Война с молодым, напористым, легкомысленным и безрассудным королем Швеции Карлом XII. Война оказалась длительной, трудной, кровопролитной, с моря она переходила на сушу, пока, в конце концов, разбитому на Украине Карлу, преданному своими самостийными союзниками, не пришлось бежать в Персию, а оттуда почти без войска возвращаться на родину. Петр же, отвоевав берега Балтики, сразу начал здесь укрепляться. В 1703 году на этих «топких берегах», погубив немыслимое количество приписанных по строительной части рабочих крестьян, он начал возводить новую столицу – город Санкт-Петербург. Из одного этого понятно, какой ненавистью ненавидел он Москву, прошлое, детство, обиды. Впрочем, и Петербург был только временным его домом.
«Петр был гостем у себя дома, – пишет Ключевский. – Он вырос и возмужал на дороге и на работе под открытым небом. Лет под 50, удосужившись оглянуться на свою прошлую жизнь, он увидел бы, что он вечно куда-нибудь едет. В продолжение своего царствования он исколесил широкую Русь из конца в конец – от Архангельска и Невы до Прута, Азова, Астрахани и Дербента. Многолетнее безустанное движение развило в нем подвижность, потребность в постоянной перемене мест, в быстрой смене впечатлений. Торопливость стала его привычкой. Он вечно и во всем спешил. Его обычная походка, особенно при понятном размере его шага, была такова, что спутник с трудом поспевал за ним вприпрыжку. Ему трудно было долго усидеть на месте: на продолжительных пирах он часто вскакивал со стула и выбегал в другую комнату, чтобы размяться… Руки его были вечно в работе, и с них не сходили мозоли. За ручной труд он брался при всяком представлявшемся к тому случае. В молодости, когда он еще многого не знал, осматривая фабрику или завод, он постоянно хватался за наблюдаемое дело. Ему трудно было оставаться простым зрителем чужой работы, особенно для него новой: рука инстинктивно просилась за инструмент; ему все хотелось сработать самому. Охота к рукомеслу развила в нем быструю сметливость и сноровку: зорко вглядевшись в незнакомую работу, он мигом усвоял ее. Ранняя наклонность к ремесленным занятиям, к технической работе обратилась у него в простую привычку, в безотчетный позыв: он хотел узнать и усвоить всякое новое дело, прежде чем успевал сообразить, на что оно ему понадобится… По смерти его чуть не везде, где он бывал, рассеяны были вещицы его собственного изделия, шлюпки, стулья, посуда, табакерки и т. п. Дивиться можно, откуда только брался у него досуг на все эти бесчисленные безделки. Успехи в рукомесле поселили в нем большую уверенность в ловкости своей руки: он считал себя и опытным хирургом, и хорошим зубным врачом. Бывало, близкие люди, заболевшие каким-либо недугом, требовавшим хирургической помощи, приходили в ужас при мысли, что царь проведает об их болезни и явится с инструментами, предложит свои услуги. Говорят, после него остался целый мешок с выдернутыми им зубами – памятник его зубоврачебной практике. Но выше всего ставил он мастерство корабельное. Никакое государственное дело не могло удержать его, когда представлялся случай поработать топором на верфи. До поздних лет, бывая в Петербурге, он не пропускал дня, чтобы не завернуть часа на два в Адмиралтейство. И он достиг большого искусства в этом деле; современники считали его лучшим корабельным мастером в России… Из него, уроженца континентальной Москвы, вышел истый моряк, которому морской воздух нужен был как вода рыбе. Этому воздуху вместе с постоянной физической деятельностью он сам приписывал целебное действие на свое здоровье, постоянно колеблемое разными излишествами».
Новая столица – город святого Петра (1703 год)
Новая столица была ему по духу. Она изначально затевалась как крупный морской порт. Если древний Новгород был плохим портом, стоящим далеко от моря, а все прочие русские Юрьевы и Орешки никак не состоялись, то Санкт-Петербург получился, во-первых, европейским даже по виду городом, во-вторых, крепостью, запиравшей Неву, в-третьих, столицей, находившейся в столь в странном отдалении от всей земли, словно она одним уже этим была вознесена на недосягаемые небеса. Ключевский грустно усмехается на природу Петербурга, которого просто не должно было существовать:
«С окончанием войны он утратил бы право на звание столицы, если бы не удержал значение средоточия торговых и всяких других сношений с Западной Европой, а для упрочения этих сношений предпринята была и самая война: не мог же он оставаться только городом чиновников да лагерем двух гвардейских полков, водворенных на Московской его стороне, и четырех гарнизонных, поселенных на Петербургском острове».
О том, как строилась эта столица, историк рассказывает еще грустнее:
«Пустынные окрестности Петербурга не могли продовольствовать скоплявшегося там люда, и по зимним путям туда тянулись Бог весть из какой дали тысячи возов из дворцовых сел и помещичьих усадеб с хлебом и прочими припасами для двора и дворян, другие тысячи – из внутренних городов с купеческими товарами. И такое бивачное, случайное существование продолжалось до конца царствования Петра, положив глубокий отпечаток на склад и дальнейшей жизни невской столицы. Петр слыл уже правителем, который, раз что задумает, не пожалеет ни денег, ни жизней».
Он и не жалел.
Петербург был возведен, двор обустроен, население, необходимое для функционирования, – согнано, учреждения обозначены, чиновники найдены, придворные переселены. Так возникли особый город и особая петербургская власть. Московская власть по одному расположению города должна была растекаться от нее до самых до окраин, точно приливными-отливными волнами, накатывать, поглощать, но петербургская власть, вознесенная в северные широты, сама по себе должна была стуктурироваться, собираться в иерархическую лестницу, образовывать схему. По сравнению с конкретной московской властью эта новая власть выступала в виде полнейшей математической абстракции. Недаром в своей северной новой столице Петру удалось создать немыслимое сочетание безоглядной роскоши и невыносимой нищеты. При всем этом Петр любил сравнивать себя с Фридрихом Вильгельмом Первым и говорить, что он точно так же не любит роскоши и мотовства. Так длилось на протяжении его молодости, когда же он женился во второй раз, интересы немки Екатерины перевесили нелюбовь к роскоши и мотовству, двор стал таким же, как в Европе, построенный по немецкому рецепту, он мало чем отличался от любого немецкого двора.
Забавы Петра Алексеевича (1703–1725 годы)
Нравы этого европейского уже двора, конечно, разительным образом отличались от западных образцов. Петр, считая себя полным хозяином на дворцовых гуляньях, не держался никаких правил этикета. Он их и не знал, и не любил – все эти условности были для царя точно каменный мешок, он в них не умещался, поэтому то, что при дворе творилось, иностранцев ставило в тупик. Русские же терпели.
«Простота обращения и обычная веселость делали иногда обхождение с ним столь же тяжелым, – передает Ключевский рассказы современников, – как и его вспыльчивость или находившее на него по временам дурное расположение духа, выражавшееся в известных его судорогах. Приближенные, чуя грозу при виде этих признаков, немедленно звали Екатерину, которая сажала Петра и брала его за голову, слегка ее почесывая. Царь быстро засыпал, и все вокруг замирало, пока Екатерина неподвижно держала его голову в своих руках. Часа через два он просыпался бодрым, как ни в чем не бывало. Но и независимо от этих болезненных припадков прямой и откровенный Петр не всегда бывал деликатен и внимателен к положению других, и это портило непринужденность, какую он вносил в свое общество. В добрые минуты он любил повеселиться и пошутить, но часто его шутки шли через край, становились неприличны или жестоки. В торжественные дни летом в своем Летнем саду перед дворцом, в дубовой рощице, им самим разведенной, он любил видеть вокруг себя все высшее общество столицы, охотно беседовал со светскими чинами о политике, с духовными о церковных делах, сидя за простыми столиками на деревянных садовых скамейках и усердно потчуя гостей, как радушный хозяин. Но его хлебосольство порой становилось хуже демьяновой ухи. Привыкнув к простой водке, он требовал, чтобы ее пили и гости, не исключая дам. Бывало, ужас пронимал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи, запах которой широко разносился по аллеям, причем часовым приказывалось никого не выпускать из сада. Особо назначенные для того майоры гвардии обязаны были потчевать всех за здоровье царя, и счастливым считал себя тот, кому удавалось какими-либо путями ускользнуть из сада. Только духовные власти не отвращали лиц своих от горькой чаши и весело сидели за своими столиками; от иных далеко отдавало редькой и луком. На одном из празднеств проходившие мимо иностранцы заметили, что самые пьяные из гостей были духовные, к великому удивлению протестантского проповедника, никак не воображавшего, что это делается так грубо и открыто. В 1721 году на свадьбе старика-вдовца князя Ю. Ю. Трубецкого, женившегося на 20-летней Головиной, когда подали большое блюдо со стаканами желе, Петр велел отцу невесты, большому охотнику до этого лакомства, как можно шире раскрыть рот и принялся совать ему в горло кусок за куском, даже сам раскрывал ему рот, когда тот разевал его недостаточно широко. В то же время за другим столом дочь хозяина, пышная богачка и модница княжна Черкасская, стоя за стулом своего брата, хорошо образованного молодого человека, бывшего дружкой на свадьбе отца, по знаку сидевшей тут императрицы принималась щекотать его, а тот ревел, как теленок, которого режут, при дружном хохоте всего общества, самого изящного в тогдашнем Петербурге».
Этот столичный двор завел у себя и еще одно новшество – массовые гулянья по случаю национальных праздников. В такие национальные святые дни тут же попали даты всех побед Петра. Праздники были обязательными, и уклониться от них бывало трудно даже на смертном одре. Например, по словам историка:
«…заключение Ништадтского мира праздновалось семидневным маскарадом. Петр был вне себя от радости, что кончил бесконечную войну, и, забывая свои годы и недуги, пел песни, плясал по столам. Торжество совершалось в здании Сената. Среди пира Петр встал из-за стола и отправился на стоявшую у берега Невы яхту соснуть, приказав гостям дожидаться его возвращения. Обилие вина и шума на этом продолжительном торжестве не мешало гостям чувствовать скуку и тягость от обязательного веселья по наряду, даже со штрафом за уклонение (50 рублей, около 400 рублей на наши деньги). Тысяча масок ходила, толкалась, пила, плясала целую неделю, и все были рады-радешеньки, когда дотянули служебное веселье до указанного срока».
Вроде бы идея хорошая – сделать для столичных людей праздник, но этот семидневный кошмар праздником назвать можно лишь очень приблизительно. Веселиться Петр заставлял так же, как и работать, – до полной потери сил, так же, как и воевать, – до полной победы, пусть ценой многих жизней. Он был упрям и своеволен, заставляя других делать то, что ему казалось нужным и полезным. Так, собственно говоря, он и строил свое государство.
Преобразования Петра Великого
По большому счету, Петр не знал лучшего устройства для общества, чем армейское. Проведя большую часть, если не всю сознательную жизнь, в боях, он видел идеал государственного устройства в жесткой субординации и выполнении приказов. Это было то самое, что мы сегодня любовно именуем вертикалью власти. Петр так «отвертикалил» свою страну, что на самом верху общественного устройства поместил фигуру императора, каковой титул и принял, а ниже, по нисходящей разместил учреждения с должностными лицами, которые в той же последовательности подчинялись друг другу – низшие высшим, а высшие самому Петру.
«При первом взгляде на преобразовательную деятельность Петра, – пишет Ключевский, – она представляется лишенной всякого плана и последовательности. Постепенно расширяясь, она захватила все части государственного строя, коснулась самых различных сторон народной жизни. Но ни одна часть не перестраивалась зараз, в одно время и во всем своем составе; к каждой реформа подступала по нескольку раз, в разное время касаясь ее по частям, по мере надобности, по требованию текущей минуты. Изучая тот или другой ряд преобразовательных мер, легко видеть, к чему они клонились, но трудно догадаться, почему они следовали именно в таком порядке. Видны цели реформы, но не всегда уловим ее план; чтобы уловить его, надобно изучать реформу в связи с ее обстановкой, т. е. с войной и ее разнообразными последствиями. Война указала порядок реформы, сообщила ей темп и самые приемы. Преобразовательные меры следовали одна за другой в том порядке, в каком вызывали их потребности, навязанные войной. Она поставила на первую очередь преобразование военных сил страны. Военная реформа повлекла за собой два ряда мер, из коих одни направлены были к поддержанию регулярного строя преобразованной армии и новосозданного флота, другие – к обеспечению их содержания. Меры того и другого порядка или изменяли положение и взаимные отношения сословий, или усиливали напряжение и производительность народного труда как источника государственного дохода. Нововведения военные, социальные и экономические требовали от управления такой усиленной и ускоренной работы, ставили ему такие сложные и непривычные задачи, какие были ему не под силу при его прежнем строе и составе. Потому об руку с этими нововведениями и частью даже впереди их шла постепенная перестройка управления всей правительственной машины, как необходимое общее условие успешного проведения прочих реформ.
Другим таким общим условием была подготовка дельцов и умов к реформе. Для успешного действия нового управления, как и других нововведений, необходимы были исполнители, достаточно подготовленные к делу, обладающие нужными для того знаниями, необходимо было и общество, готовое поддерживать дело преобразования, понимающее его сущность и цели. Отсюда усиленные заботы Петра о распространении научного знания, о заведении общеобразовательных и профессиональных, технических школ».
Итак, война диктовала порядок реформирования общества, война же диктовала и устройство государства. Она же диктовала и отношение императора к человеку, то есть не к учреждению или должностному лицу, а к обычному жителю империи. Петр своей жизни не ценил, точно так же он не понимал, зачем ценить чужую. У него все было по-военному просто: если солдат выбывает, на его место рекрутируют другого, незаменимых людей не бывает. Предатель должен быть наказан, вор повешен, казнокрад проведен через суд с последствиями – снисходительности тут не место.
«За все: за подачу прошения государю помимо подлежащих мест, за порубку мерного дуба (указных размеров) или мачтовой ели, за неявку дворянина на смотр, за торговлю русским платьем – конфискация имущества, лишение всех прав, кнут, каторга, виселица, политическая или физическая смерть», – говорит Ключевский.
Поэтому при Петре возникло такое упорядоченное государство, которое знало только одну меру – карать, и карать жестоко. В опалу при Петре было попасть легко, только ловкому вору Меншикову удалось миновать при Петре имперского правосудия. Приговоры судов того времени часто были неадекватны проступкам, карали точно как во время войны, даже если караемый находился где-то в Сибири, где все войны измышливал самостоятельно. Но с той же военной простотой Петр и выделял понравившихся ему людей, если замечал, что дарование послужит на славу отечества. На такового избранного сыпались милости, пока он был нужен, отпадала необходимость – начиналась нужда. Подбор людей начался с армии, когда вместо сборного крестьянского войска была создана регулярная армия, где рекруты объявлялись бессмертными, то есть если кто-то умирал или бежал от невыносимой тяжести вечной службы, на его место тут же из той же административной единицы присылали замену, войско было всегда в своем числе, потери не считались. Так вот, кажется, до сих пор добрела до нас мысль, что резервы народа безграничны: солдаты должны служить, а бабы – рожать солдат. Дворянская служба тоже была признана без всякой вольности, то есть служение дворянина было бессрочным, пока не умрет. Петр вытащил из усадеб все дворянство мужского пола и приговорил к вечной военной службе, за укрывательство следовало жестокое наказание. Сами дворяне должны были поставлять сперва в Разряд, а потом в Сенат списки недорослей, то есть детей с десятилетнего возраста. По этим спискам постоянно шли смотры и отборы. Отобранных недорослей сразу же распределяли по полкам и школам. Знатность не играла никакой роли – разбирались все, без оглядки на родословие. Детей приказных людей тоже было велено проводить через разборы – этих сразу отправляли в солдаты. Пытающиеся уклониться от службы попадали по указу от 11 января 1722 г. в страшнейшее положение:
«…всякий безнаказанно мог его (т. е. уклониста. – Ред.) ограбить, ранить и даже убить; имя его, напечатанное, палач с барабанным боем прибивал к виселице на площади „для публики“, дабы о нем всяк знал как о преслушателе указов и равном изменникам; кто такого нетчика поймает и приведет, тому обещана была половина его движимого и недвижимого имения, хотя бы то был его крепостной».
Поскольку государству требовались не только солдаты, но и управленцы, то есть гражданские люди, Петр учредил квоту для разбора в гражданскую службу, «дабы в гражданстве более трети от каждой фамилии не было, чтоб служивых на землю и море не оскудить». В 1724 году появилась Табель о рангах, которая классифицировала все гражданские и военные чины «в три параллельных ряда, воинский, статский и придворный, с разделением каждого на 14 рангов, или классов». Иначе в этих званиях можно было и запутаться. Унифицировали при Петре и принцип разбора на службу: куда припишут, туда человек и попадал, без разницы, откуда он родом. Это стерло уже последние местные традиции, а просто делало служилого гвардейцем или солдатом.
«В 1611 году, в Смутное время, в дворянском ополчении, собравшемся под Москвой под предводительством князя Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова, – пишет Ключевский, – чтобы выручить столицу от засевших в ней ляхов, какой-то инстинктивной похотью сказалась мысль завоевать Россию под предлогом ее обороны от внешних врагов. Новая династия установлением крепостной неволи начала это дело; Петр созданием регулярной армии и особенно гвардии дал ему вооруженную опору, не подозревая, какое употребление сделают из нее его преемники и преемницы и какое употребление она сделает из его преемников и преемниц».
Налоги Петра Великого
Крестьянское население теперь было переписано, что длилось довольно долго и с большим трудом закончилось составлением списков – то есть, как говорили, сказок. Петр не стал вникать в особенности, отличавшие крестьян, он просто разбил все это многочисленное население на две группы: крестьяне государственные и крестьяне крепостные. Государственные крестьяне, как понятно, принадлежали государству и считались свободными, а крепостные принадлежали помещику. Петр вроде бы озаботился положением крепостных, заметив, что это плохо, если людей продают как скот и разлучают семейство, но никаких указов по этому поводу он не издал. Его интересовала фискальная сторона дела, потому что на крестьян было записано содержание армии, крестьяне должны были платить подати и налоги. Основным поступлением была так называемая подушная подать. Это, по сути, был чистейший бред, поскольку налог распределялся в равной мере по числу душ, а не по количеству работников или – как было прежде – с тяглового двора. Так что мужик, имевший пять малолетних сыновей, платил больше, чем отец с уже взрослым сыном-работником! Петр свято верил, что «никакого государства в свете нет, которое бы наложенную тягость снесть не могло, ежели, правда, равенство и по достоинству в податях и расходах осмотрено будет». Этот пример с двумя мужиками – тому живая картинка. Налогом было обложено уже все что можно, но денег все равно не хватало. Для измышления новых источников дохода он даже учредил доносителей, которые придумывали проекты по улучшению жизни и финансов страны и изыскивали новые возможности, этих публицистов и литераторов еще называли прожектерами. Другая категория разработчиков именовалась прибыльщиками. Вот они-то в основном и изобретали новые налоги.
«Прибыльщики, – рассказывает Ключевский, – хорошо послужили своему государю: новые налоги, как из худого решета, посыпались на головы русских плательщиков. Начиная с 1704 года, один за другим вводились сборы: поземельный, померный и весчий, хомутейный, шапочный и сапожный – от клеймения хомутов, шапок и сапог, подужный, с извозчиков – десятая доля найма, посаженный, покосовщинный, кожный – с конных и яловочных кож, пчельный, банный, мельничный – с постоялых дворов, с найма домов, с наемных углов, пролубной, ледокольный, погребной, водопойный, трубный – с печей, привальный и отвальный – с плавных судов, с дров, с продажи съестного, с арбузов, огурцов, орехов, и „другие мелочные всякие сборы“, говорит роспись в заключение. Появились налоги, трудно доступные разумению даже московского плательщика, достаточно расширенному прежними порядками обложения, или прямо его возмущавшие. Обложению подвергались не одни угодья и промыслы, но и религиозные верования, не только имущество, но и совесть. Раскол терпелся, но оплачивался двойным окладом подати, как едва терпимая роскошь; точно так же оплачивались борода и усы, с которыми древнерусский человек соединял представление об образе и подобии Божием. Указом 1705 г. борода была расценена посословно: дворянская и приказная – в 60 рублей (около 480 рублей на наши деньги), первостатейная купеческая – в 100 рублей (около 800 рублей), рядовая торговая – в 60 рублей, холопья, причетничья ит. п. – в 30 рублей; крестьянин у себя в деревне носил бороду даром, но при въезде в город, как и при выезде, платил за нее 1 копейку (около 8 копеек). В 1715 г. установлен однообразный побородный налог на православных бородачей и раскольников в 50 рублей. При бороде полагался обязательный старомодный мундир… От бородача, явившегося в приказ не в указанном платье, не принимали никакой просьбы да сверх того тут же, „не выпуская из приказу “, вторично взыскивали тот же платеж в 50 рублей, хотя бы годовой был уже внесен; несостоятельных отсылали в каторжный порт Рогервик отрабатывать штраф; всякий, увидевший бородача не в указном платье, мог его схватить и привести к начальству, за что получал половину штрафа да неуказное платье в придачу».
Придумывали все новые и новые невероятные налоги, каковых прежде ни при одном правителе не существовало. Например, для нерусских народов Поволжья ввели налог на свадьбу, поскольку свадьба не православная, а иноверческая. Для сбора новых налогов пришлось завести множество канцелярий, содержание которых – увы! – съедало доходы от самого налога! Однако, как писал Ключевский:
«Петр не оставил после себя ни копейки государственного долга, хотя один заводчик, побывавший за границей, и предлагал ему выпустить на 5 миллионов рублей кредитных знаков, не бумажных, а деревянных – для прочности».
Вот откуда, дорогой читатель, и идет наше традиционное наименование родимой валюты – деревянный рубль.
До чего же длинными нитями спутаны прошлое и настоящее, не правда ли?
Фискалы и казнокрады Петра Великого
Создал Петр и совершенно замечательную должность фискала, то есть доносчика, который должен был вскрывать злоупотребления, с чем обращался в верховный орган управления – Сенат. Если фискал сообщал истинную правду и вину обвиняемого доказывали, то он получал за своевременную работу половину штрафа, назначенного Сенатом. А если фискал ошибался, то закон требовал не держать к нему вины, а если неправо обвиненный пробовал возразить, то ему просто обещали «жестокое наказание и полное разорение имения».
Фискалы старались!
Одному из фискалов удалось даже отправить на плаху сибирского генерал-губернатора Гагарина. Доносы стали приветствоваться, ведь они здорово помогали пополнить казну! Этого показалось мало: скоро был учрежден Синод, орган, созданный для управления церковью. Этот новоиспеченный орган тоже обзавелся своими, но уже духовными фискалами, происходившими из монашеской и священнической среды. Эти святые люди регулярно доносили про то, что им открывают прихожане на исповеди. Этого тоже показалось мало: Петр издал парочку указов, призывающих и обычных людей, не облеченных властью, стать доносчиками. За такую честную службу народу обещалось имущество уличенного и даже его чин, а кто, ведая нарушителей указа, добавлялось далее, о том не известит, то сам будет без пощады казнен или наказан. Указ, само собой, посеял смятение в умах. Фискальство для некоторых людей стало средством заработка. Сенат всеми силами пробовал противиться этой политике доносительства, но только сам оказался под наблюдением. Умонастроение сенаторов императора не радовало, они иногда даже указов не выполняли, за что были лично Петром биты палкой. Дела они разбирали долго, хотя император считал, что после прочтения достаточно и получаса для обдумывания, только уж при сложном деле можно потерпеть до завтра. Так что в Сенат стали вводить то одного, то другого надзирателя, обязанного следить за порядком и докладывать царю. В конце концов была изобретена должность генерал-прокурора, который не только следил за порядком, но и вмешивался в рассмотрение дел по существу. В его же ведении теперь находились и фискалы. Впрочем, удивляться, что пришлось вводить новую должность в Сенате, не приходится. Дело в том, что работа этого законотворческого органа была иногда чересчур медлительной. Сенаторы, разделившие страну на 11 губерний, поставили их в определенном порядке, согласно которому в Сенат подавались документы с мест и отправлялись из Петербурга на места. И – это вовсе не дурная шутка – для того, чтобы документ дошел из Петербурга в Вологду, он шел через расположенный алфавитной буквой выше Архангельск! Сенаторы, как депутаты в нашей Думе, все друг с другом перессорились и передрались, обвинения в воровстве были делом самым обыкновенным. И беда, что это было правдой. Не воровал только ленивый.
«При таких нравах, – рассказывает Ключевский, – Сенату трудно было стать строгим блюстителем правды, и князь Меншиков раз всему присутствию сенаторов заявил, что они занимаются пустяками и пренебрегают государственными интересами. Больше того: редкий из сенаторов миновал суда или подозрения в нечистых делах, не исключая и князя Я. Долгорукого. Сам обличитель Сената, тоже сенатор, и здесь шел впереди своей братии. Беспримерно обогащенный Петром, этот темного происхождения человек стал виртуозом хищений. Петр усовещевал любимца, бивал дубинкой, грозил, и все напрасно. Меншиков окружил себя шайкой чиновных хищников, обогащавшихся и обогащавших своего патрона за счет казны. Из них петербургского вице-губернатора Корсакова и двух сенаторов, князя Волконского и Опухтина, публично высекли кнутом. Меншикова спасали от жестокой расправы давняя дружба Петра и неизменная заступница Екатерина, ему же и обязанная своей карьерой. Однажды Петр, выведенный из себя проделками любимца, сказал ходатайствовавшей за него Екатерине: „Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать и в плутовстве скончает живот свой, и, если не исправится, быть ему без головы“. Состояние Меншикова исчисляли десятками миллионов рублей на наши деньги. Под таким высоким покровительством, шедшим с высоты Сената, казнокрадство и взяточничество достигли размеров, небывалых прежде, – разве только после – и Петр терялся в догадках, как изловить казенные деньги, „которые по зарукавьям идут“. Раз, слушая в Сенате доклады о хищениях, он вышел из себя и сгоряча тотчас велел обнародовать именной указ, гласивший, что, если кто украдет у казны лишь столько, чтобы купить веревку, будет на ней повешен. Генерал-прокурор Ягужинский, око государево при Сенате, возразил Петру: „Разве, ваше величество, хотите остаться императором один, без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее, чем другой“. Петр рассмеялся и не издал указа. В последний год жизни Петр особенно внимательно следил за следственными делами о казнокрадстве и назначил для этого особую комиссию. Рассказывали, что обер-фискал Мякинин, докладывавший эти дела, однажды спросил царя: „Обрубать ли только сучья, или положить топор на самые корни?“ „Руби все дотла“, – отвечал Петр, так что, добавляет повествователь-современник иноземец Фоккеродт, живший тогда в Петербурге, если бы царь прожил еще несколько месяцев, мир услыхал бы о многих и великих казнях».
Казней не было.
Легенды о подмененном царе
Но в народной памяти Петр всегда связан с казнями, страхом и погибелью души. Народ хорошо помнил, как на площадь сгоняли людей и насильно стригли полы долгой русской одежды, сдирали эту одежду и переодевали в «венгерское» платье, как в церковные праздники по столице ездил «всешутейший собор» (так Петр Алексеевич веселился) «на ослах и волах или в санях, запряженных свиньями, медведями и козлами, в вывороченных полушубках» и во главе с царем – шутовским патриархом «в своем облачении, с жезлом и в жестяной митре», а князь-папа, переодетый первый Петров учитель Никита Зотов, благословлял всех «сложенными накрест двумя чубуками, подобно тому как делают архиереи дикирием и трикирием». Для народа такие святочные и масленичные гулянья только позорили веру. Народ плевался и недобрым словом поминал Никона. Так что в народе о Петре сложилось в отрицание официальному два мнения – одно гласило, что Петр вовсе и не царь, а самозванец, потому он «не в короне и не в порфире, а с топором в руках и трубкой в зубах, работает, как матрос, одевается и курит, как немец, пьет водку, как солдат, ругается и дерется, как гвардейский офицер», не царь, а «враг, оморок мирской», такому угнетать людей только в радость, и вообще, царица-мать родила тогда не сына, а девочку, вот пошли в Немецкую слободу, взяли немчонка и дочку на него заменили, так и получился Петр совершенным немцем, а отец его Лефорт; второе исправляло первое – Петр «не государь, а латыш, поста не соблюдает; он льстец (обманщик), Антихрист, рожден от нечистой девицы; что он головой запрометывает и ногой запинается, и то, знамо, его нечистый дух ломает; он и стрельцов переказнил за то, что они его еретичество знали, а стрельцы прямые христиане были, не бусурмане; вот солдаты – так те все бусурмане, поста не соблюдают; ныне все стали иноземцы, все в немецком платье ходят да в кудрях (париках) и бороду бреют», а один «священник в церковном молитвословии вычитал сведение, что Антихрист родится от недоброй связи, от жены скверной и девицы мнимой, от колена Данова», поскольку он не знал, что это за колено Даново, то рассудил просто: «Даново племя – это царское племя, а ведь государь родился не от первой жены, от второй; так и стало, что он родился от недоброй связи, потому что законная жена бывает только первая», так что Петр Антихрист, и пришли миру последние дни перед Страшным судом. Петровские нововведения, доставшиеся дорогой ценой военные и экономические успехи, все эти ассамблеи, газеты, школы, театры, посылки дворянских детей учиться за границу, появление «на Святой Руси» множества иностранцев, которые никуда и уезжать не собирались, а так тут и оставались, преображение даже человеческой одежды в «сатанинскую латинскую» и лиц в личину, – все это народу не нравилось, он не понимал – за какие это грехи? А когда и саму страну стали называть на иностранный манер Россией и империей – ясно, худо дело, последние дни настают. Знать, конечно, понимала, что с царем все в порядке, что он не подменен был и не Антихрист, но и знати проходить такое радикальное преобразование страны было тяжко. Неудивительно, что в конце жизни «…Петр видел вокруг себя пустыню, а свое дело на воздухе и не находил для престола надежного лица, для реформы надежной опоры ни в сотрудниках, которым знал цену, ни в основных законах, которых не существовало, ни в самом народе, у которого отнята была вековая форма выражения своей воли, Земский собор, а вместе и самая воля».
Петр и Алексей Петрович (1718 год)
В последние годы мысли Петра были заняты не только тем, что еще предстоит сделать, но и кто продолжит дело после его смерти. Устав 5 февраля 1722 года о престолонаследии гласил:
«Заблагорассудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит».
Теперь Земское собрание для утверждения царя, чтобы придать назначению вид легитимности, больше не требовалось. Но устав отменил и завещание как инструмент передачи власти. Требовалось личное назначение в наследники. Почему же Петр пошел на такой шаг? Что вообще означает такой закон? Все дело в самом Петре и его наследнике царевиче Алексее, сыне от первого брака, от нелюбимой жены Евдокии Лопухиной, тут императору задуматься было о чем. Как-то на пиру в Кронштадте флотский лейтенант Мишуков, которого Петр любил и первому доверил целый фрегат, задумался и заплакал. Ключевский передает дальнейший их разговор: «Удивленный государь с участием спросил, что с ним. Мишуков откровенно и во всеуслышание объяснил причину своих слез: место, где сидят они, новая столица, около него построенная, балтийский флот, множество русских моряков, наконец, сам он, лейтенант Мишуков, командир фрегата, чувствующий, глубоко чувствующий на себе милости государя, – все это – создание его, государевых рук; как вспомнил он все это да подумал, что здоровье его, государя, все слабеет, так и не мог удержаться от слез. „На кого ты нас покинешь?“ – добавил он. „Как на кого? – возразил Петр. – У меня есть наследник-царевич“. – „Ох, да ведь он глуп, все расстроит“. Петру понравилась звучавшая горькой правдой откровенность моряка; но грубоватость выражения и неуместность неосторожного признания подлежали взысканию. „Дурак! – заметил ему Петр с усмешкой, треснув его по голове. – Этого при всех не говорят“».
Алексей, который должен был наследовать трон, для этого не годился. Он ненавидел все те изменения, которые решился провести Петр. Алексей искренне считал, что отец страну погубил. Петр понимал, что придет на его место Алексей – все рухнет. Так что не вызывает удивления, почему вдруг появился закон, почему возникло дело царевича Алексея, почему он был предан смерти, но вот с передачей власти образовались большие проблемы: он мог передать власть либо по прямой ветке, либо по боковой – либо малолетнему внуку, сыну убитого им сына Алексея, и до его совершеннолетия живой пока что, хотя самопостриженной в монахини Евдокии, либо второй жене немецкого простого рода, которую в народе так и звали «немкой», и ее дочерям – Елизавете или Анне – и детям дочерей. Никто из этих наследников Петра не удовлетворял: хорошего взрослого мужского потомства не имелось, дочери и жены в силу пола могли быстро стать игрушками в чужих руках. Он бы предпочел передать власть верному боевому товарищу, но, умирая, успел написать лишь «отдайте власть», а кому – там осталась пустота, так и не назвал имени.