— Правда?
— Да. Вы остановитесь у карантинной границы. Выдумай предлог, чтобы спуститься к реке. Я буду ждать там. Понятно?
— Понятно.
Джейн кивнула на дверь. Я медленно вышел, стараясь впечатлить ее своей беззаботностью, но подпортил весь эффект, споткнувшись о половик. Взяв картину, я поспешил к гидранту, где уже ждал отец — не один: рядом стоял цветчик, судя по пестрому значку, вышитому на нагрудном кармане. Его джинсовый комбинезон был весь покрыт, точно украшениями, брызгами, пятнами, кляксами сотен синтетических цветов. Судя по всему, он занимал свою должность давно: заляпанная рабочая одежда была свидетельством принадлежности к НСЦ, ее носили с гордостью. Сотрудник проверял количество мадженты в гидранте, и на земле уже блестела веселая пурпурная лужица. Энэсцэшник только-только отложил в сторону анализатор в обтянутом кожей футляре. Еще интересней было то, что он приехал на велосипеде, причем весьма древнем, изящной спортивной модели, с прекрасно работающими шестернями. Вряд ли он позволил бы мне, конечно, прокатиться на этом недозволенном средстве передвижения, управление которым требовало особого разрешения. Я загляделся на двухколесную машину.
— Какого Оствальда[14] ты опоздал? — нахмурился отец.
— Долго искал, — объяснил я.
Слова, которыми мы обменялись с Джейн, все еще звенели в моих ушах. Я не собирался рассказывать о Зейне, Джейн, призраке женщины перед чиновником службы цвета, да и вообще не собирался делать ничего подобного, если уж на то пошло. Отцу не понравилось бы слушать о вещах, которых он не понимал. Цветоподборщикам иногда приходилось изощряться, лавируя между верностью Совету и своей семье. В таком случае помогало отрицание вины на основании незнания последствий.
— Его цветейшество Мэтью Глянц, — сказал отец, поворачиваясь к чиновнику. — Прежде чем его взяли в службу цвета, он был из рода Бурых. Дальний родственник.
Я обменялся с ним рукопожатием, трепеща, — мне еще не приходилось встречать никого с титулом «его цветейшество», который присваивался очень редко. Я не мог, однако, стоять здесь вечно с разинутым ртом, и отец велел отправляться в обратный путь.
Мы пересекли реку и оказались на другом берегу, в безопасности. Я и отец держали холст, а чиновник — коробку с карточками, отцовской добычей. Нам с Мэтью Глянцем представился случай изучить друг друга чуть основательнее. Это был человек средних лет, со спокойным лицом, изборожденным морщинами. Редкие волосы торчали в разные стороны, а уши выглядели непропорционально большими.
— Так, значит, вы из Восточного Кармина? — спросил он, когда наконец закончились все взаимные представления. — Ведь вы же не пешком сюда дошли?
Отец объяснил, что мы доехали на «форде», и предложил подвезти его. Чиновник охотно согласился — ему пришлось крутить педали по бездорожью, которое начиналось за насосной станцией в Ервуде, в шести милях от Ржавого Холма, и возможность передышки его обрадовала.
Мы сели на низенькую стенку, ожидая Фанданго. Глянц рассказал, что он объезжает с проверкой все трубопроводы, поскольку в Красный Камбервик маджента поступает с сильно пониженной насыщенностью цвета: вероятно, где-то прорвало трубу.
— Нелегкая работенка, — пожаловался он. — Есть множество ответвлений, не показанных на картах.
Вскоре показался и Фанданго. «Форд», к счастью, удалось завести без проблем. Карлоса и Мэтью представили друг другу, и мы направились назад в Восточный Кармин, увозя с собой шестьдесят семь карточек, в том числе для лечения насморка, полотно Караваджо, чиновника НСЦ и его велосипед с двадцатью одной скоростью — а также уверенность в том, что Джейн скоро расскажет мне о происходящем.
Карантин
5.2.03.01.002: Любой гражданин, контактировавший с плесенью, пусть и косвенным образом, обязан пройти карантинные процедуры.
Смотритель остановил «форд» на изогнутом обрыве у потрепанного знака с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН». Город находился менее чем в миле отсюда и хорошо просматривался, так что Фанданго отправил при помощи зеркала сообщение азбукой Морзе о том, что мы вернулись в целости и сохранности и подобрали еще одного пассажира. С поста слежения за молниями скоро пришел ответ, гласивший, что послание получено и что наш карантин будет продолжаться до середины дня. Если бы мы заразились плесенью, симптомы непременно проявились бы через два часа.
Утро было жарким, и мы сели под ближайшее дерево. Фанданго вскипятил чаю на керосиновой плитке. Цветчик рассказал нам о своей карьере — в тысячу раз более увлекательной, чем заведование веревочными фабриками. Я жадно слушал, как он рассказывал о злободневных и неразрешимых вопросах — с такой властностью, которой я еще ни в ком не замечал.
Он поведал, что индекс рассеивания насыщенности — известного всем как «выцветание» — будет расти: плохая новость! Почтовые ящики, ранее красившиеся раз в полвека, теперь требовали покраски каждое десятилетие. Это создавало недопустимую нагрузку на ограниченные ресурсы пигмента и увеличивало потребность в цветном мусоре.
— А правда, что, если предметы слишком много рассматривают, это усиливает их выцветание? — спросил я. На эту тему писали много, но далеко не всегда разумно.
— Вовсе нет, — возразил цветчик. — Я даже советую рассматривать их как можно больше, прежде чем синтетический цвет побледнеет.
— Но ведь если увеличить сбор цветного мусора, — поинтересовался отец, — это избавит от нехватки пигмента?
Энэсцэшник объяснил, что пик сбора давно прошел и, хотя сейчас разрабатываются новые участки в нетронутой пока еще Великой Южной конурбации, синтетические цвета подвергнутся еще более жесткому рационированию.
— А что насчет бандитов? — спросил я. — Ведь если бы не их присутствие в пределах Внутренней границы и проблемы с преодолением стометровой Полосы дискомфорта, богатые месторождения Великой Южной конурбации начали бы осваиваться куда раньше.
— Массированное применение плесени, разновидность «Б», — сказал цветчик, понизив голос, — и если то, что я слышал, правда, это случится очень скоро.
— А как насчет законодательной базы? — осведомился отец.
Правила прямо запрещали причинение вреда любому человеческому существу, независимо от его гигиенических навыков, привычек или особенностей речи. Представители же вида homo feralensis были хоть и примитивными, но все же людьми, вне всяких сомнений.
— Хороший вопрос, — кивнул тот. — Ущерб ландшафту и посевам, который они наносят, позволяет переквалифицировать их во вредителей, которые, согласно правилам, подлежат уничтожению. — Он рассмеялся. — Уловка, и притом блестящая.
Мы с отцом переглянулись, но ничего не сказали. Да, бандиты были всего лишь ходячим биологическим недоразумением, но если плесень коснулась твоей семьи, ты не пожелаешь ее никому — ни желтым, ни малоприятным префектам, ни даже бандитам. Видя, что мы не согласны со столь радикальным подходом, цветчик сменил тему и заговорил о дружественной человеку городской среде. В частности, он упомянул о своих работах в Восточном парке — одном из трех крупнейших садов Коллектива.
— Как я слышал, это нечто потрясающее, — заметил отец, отчасти хромоботаник в душе. — Мечтаю как-нибудь посмотреть на него.
— Вы даже представить себе не можете, насколько это грандиозное зрелище, — ответил Глянц. — Полная гамма CYM,[15] пигмент подается под восьмидесятифунтовым давлением. Чистота и яркость цвета — на уровне шестидесяти процентов, а все, что выходит за пределы гаммы, окрашивается вручную. Мы не придерживаемся строго ботанического цветоподбора, используем самые разнообразные и тонкие оттенки — промежуточные, вторичные, триадические, — которые возвышают душу и изгоняют из нее серость. Особенно хороши люпиновые ковры. Когда я считал в последний раз, у нас было восемьдесят четыре оттенка одного только розового.
Около часа мы слушали, как он рассуждает о проблемах централизованного цветоснабжения и дефицита краски, — и расстраивались все больше. Глянц еще раз подчеркнул важность Великой Южной конурбации, но сообщил, что под землей таится множество невыявленных цветных предметов, поскольку в Эпоху сердечности мягкая почва и листья покрыли созданное в Эпоху нетерпимости, и требуются лишь умелые копатели. Они с отцом побеседовали о плюсах и минусах открытой и закрытой разработки цветного мусора, о том, что НСЦ рассматривает возможность создания общевидных цветов из натуральных пигментов и даже сумела путем хромосинтеза добыть синтетическую бледно-оранжевую краску из моркови.
— Из восьми тонн моркови получается одна ложка общевидного пигмента с чистотой всего в шестнадцать процентов, — сказал он. — Негусто, но парни из технического отдела не сдаются.
У меня все не появлялось возможности отползти в сторонку для встречи с Джейн, но наконец Фанданго велел мне наполнить ведро воды для «форда». Я пошел к реке через дубовую рощицу. То, что рассказал цветчик, мне понравилось. Работа в НСЦ была мечтой каждого гражданина, но удавалось это немногим. Ежегодно они принимали четырех кандидатов из тысячи, иногда меньше. Всего лишь мечта — но зато какая! Сотрудникам НСЦ давались громадные привилегии: статус старшего инспектора, свободное передвижение внутри Коллектива с посадкой на любой станции, независимо от сезонных ограничений, легальное использование предметов, запрещенных в ходе скачков назад, право реквизировать любой «форд» и — самое лучшее — постоянная жизнь в окружении синтетических цветов. Единственной загвоздкой было то, что даже при необходимых знаниях и умениях и 60-процентном (как минимум) цветовосприятии кандидаты выдвигались главным префектом. А префекты предпочитали оставлять людей с высоким восприятием для сортировки цветных вещей. Я всерьез не думал о карьере в НСЦ, такой далекой и невозможной она казалась, — но что, если попробовать все же стоило?