Сергей теперь сидел и смотрел на дверь, на которой блестела табличка с гравировкой «Заместитель генерального директора по кадрам Леонид Иванович Садыков».
Иногда Ерохин посматривал на часы, потому что обе стрелки уже перевалили за число 12. Иногда еще смотрел на секретаршу, которая раскладывала пасьянс в компьютере. У секретарши были крашеные белые волосы и короткая юбка, а больше ничего, что могло бы привлечь внимание. Когда он посмотрел на нее еще раз, секретарша, не поворачивая головы, спросила:
— Что вы на меня так уставились? Что-то интересное хотите во мне найти?
— Нет, — честно ответил Сергей, — ничего интересного в вас найти я при всем желании не смогу.
— Хам, — обиделась девушка.
Тут открылась дверь, и выглянул Садыков, посмотрел на посетителя, потом внимательно на девушку, словно пытаясь удостовериться, что Ерохин за время своего пребывания в приемной ничего с ней не сделал, после чего махнул рукой:
— Заходи!
Кабинет был маленький, едва ли больше приемной. Вдоль стен расположились шкафы и полки с папками, в которых хранились личные дела сотрудников, и большой телевизионный экран на стене.
Садыков протиснулся за свой стол и уселся в кожаное кресло. Потом он повернул к себе стоящую на столе фотографию в бронзовой рамке, посчитав, очевидно, что Ерохин недостоин видеть ее.
Но Сергей успел рассмотреть Садыкова с какой-то толстой брюнеткой лет сорока на фоне Эйфелевой башни. Садыков и брюнетка держали за руку пухлого пацана лет двенадцати с необычайно наглым выражением лица.
— Понял, зачем тебя вызвали?
Ерохин кивнул.
— Так что пиши заявление по собственному. И скажи спасибо лично мне, что я отмазал тебя. Пострадавший снял побои и уже написал заявление о причинении ему сам знаешь чего.
— Не знаю, — удивился Сергей, — рабочий по залу Фарух Абдуразаков пытался ударить старушку, я просто поймал его руку.
— Повалил на землю и долго бил ногами.
— Правда? — не поверил Сергей. — И он жив до сих пор? Семь лет назад я на промзоне брал убийцу троих человек. Мне вечером домой позвонил участковый и сообщил, что видел похожего типа. Мы пошли проверять. Я даже в оружейку не заглянул, чтобы взять «ПМ». Позвонили в дверь, участковый свое табельное оружие из кобуры не достал. Дверь открылась, и на меня бросился мужик с десантным ножом. Участковый едва убежать успел. А я сломал убийце руку и уже лежащего ударил ногой три раза. Сломал ему нос, челюсть и ключицу. Все длилось три секунды… Ну, может, четыре. А вы говорите, что я какого-то ушлепка долго бил ногами…
— Поосторожнее в выражениях. Он ведь тоже личность.
— Личность — это тот, кто превосходит всех остальных добрыми делами, а ваш Абдуразаков торчит целыми днями в отделе парфюмерии и прыскает на себя из всех флаконов подряд, срывая фабричную упаковку. Он по-русски писать не умеет, так что не мог на меня заяву состряпать. А вот Фатима — запросто. Она приводит на работу своих родственников, знакомых и просто земляков, за что они отчисляют ей десятую часть своей зарплаты, а еще она сдает им всем двушку на первом этаже хрущевки. Каждый проживающий отстегивает ей по пять тысяч. Понятно, что ей еще приходится делиться с участковым, но все-таки.
— Прекратите! — остановил Сергея зам по кадрам. — Это не доказано.
— А чего тут доказывать? Адрес я вам укажу, там в настоящий момент проживает семнадцать человек. С этими кадрами можете побеседовать — это ведь ваша прямая обязанность.
— Все! — не выдержал Садыков. — Вы у меня вот где!
Он показал на свое горло.
— Я взял вас из сочувствия. Хотя по службе к вам было очень много претензий. Но вы служили под началом полковника Коптева, а это уважаемый человек. Теперь районным отделом полиции руководит. Думал, что вы у него чему-нибудь научились. Потом взглянул на ваше личное дело. Кроме выговоров, ничего там нет. Другие как-то умудряются…
— Ну да, — согласился Ерохин, — тот самый участковый, о котором я уже рассказывал, после того задержания получил за поимку особо опасного миллион рублей премии. А с меня в порядке поощрения сняли ранее наложенное взыскание.
— Пишите заявление, — напомнил Садыков, кладя на стол перед ним лист бумаги для принтера.
— Прошу уволить меня по собственному желанию, — начал писать Сергей, диктуя вслух самому себе, — в связи с переходом на новую более престижную работу. На чье имя?
— На мое, — подсказал зам по кадрам.
Закончив писать, Ерохин протянул листок Садыкову и, когда тот взял его, спросил:
— Коптев тоже в числе учредителей «Сферы»?
Зам по кадрам попытался выдернуть листок, но Сергей держал его крепко.
— Так он — учредитель?
— Отдайте ваше заявление, — прошептал зам по кадрам.
— Ответите — отдам, хотя я и так это знаю.
— Если знаете, то зачем спрашиваете? И запомните: меньше знаешь — лучше спишь.
Садыков забрал листок, положил на стол и начал разглаживать ладонью помятый уголок.
— Теперь по поводу этой Фатимы, — продолжил Ерохин. — Однажды я поймал ее на служебном входе, когда она выносила два пакета с ворованным товаром. Она мне клялась больше этого не делать. Не делает, но теперь воруют те, кого она привела на эту работу и кому сдает жилье. Они под одеждой выносят дорогой алкоголь, банки с икрой и прочее. За день на пятьдесят тысяч выносят легко. Потом это списывается на воровство покупателей, на бой. У Фатимы есть постоянная клиентура. Она работает под заказ.
Он пошел к выходу и, когда взялся за ручку двери, услышал слова Садыкова:
— Расчет получите в понедельник. Я даже распоряжусь, чтобы вам премию выписали тыщонку-другую.
Ерохин сидел за столиком в пивной забегаловке и слушал современную музыку в исполнении популярных певцов.
— Не важно, кто чего спросил, не важно, кто чего ответил, — противно растягивая слова, шептала певица, а может, и певец, — таких, как я, на белом свете больше нет…
«Значит, все-таки певица», — догадался Сергей.
Подошла официантка и поставила на стол кружку с пивом и тарелку, на которой лежала вяленая рыбка.
Пиво было немецким, сваренным в Калуге, а плавники крупной плотвички были не розовые, а серые.
— Что еще желаете? — спросила девушка.
Ерохин понюхал рыбу.
— У местных рыбаков покупаете? — спросил он.
— Не знаю, — пожала плечами девушка и покраснела.
— Бензином пахнет: в черте города ловили.
— Унести?
— Оставьте.
Он сделал небольшой глоток. Потом начал чистить плотву. Рыба чистилась плохо.
Сергей так увлекся этим занятием, что не заметил, как к столику кто-то подошел. Разглядел только ноги в стоптанных рыжих ботинках.
Поднял голову и увидел перед собой мужчину лет шестидесяти.
— Привет, Калоша, — сказал он, снова вернувшись к плотве.
— Сколько зим, сколько лет, — обрадовался мужчина, перетаптываясь с ноги на ногу.
— Присаживайся, — кивнул Ерохин.
— Сколько лет! — повторил Калоша. — А вы не при делах сейчас, как я слышал. Столько теперь интересного, а поделиться не с кем. Был один честный мент в районе, но его убрали.
— А ты, я гляжу, разбогател: шалманы посещаешь. А прежде в своем подвале только вечеринки устраивал.
— Я здесь по делу: рыбу ловлю, вялю и сдаю на реализацию, раз в неделю прихожу за выручкой, — он показал на очищенную рыбку, — эту плотвичку тоже я поймал, кстати.
Сергей протянул ему плотвичку.
— Угощайся.
Калоша вздохнул.
Ерохин подвинул ему свою кружку и сказал:
— Пей, я, как ты знаешь, прежде не пил, и сейчас не приучился. Взял кружку просто так, чтобы домой не тащиться.
— Вы все там же обитаете? — спросил бомж.
— Сдаю квартиру. Разбил машину в свое время. На новую денег нет, и решил таким образом подзаработать. Теперь там студент тусуется. За два года он мой долг за машину покрыл, но попросил до конца сессии там пожить. Осталась всего неделя. Даже меньше. А у тебя что?
— Да я тоже свой подвал армянскому сапожнику отдал. Он все там оборудовал. С утра до вечера работает, а я только переночевать прихожу. Чисто, кожей пахнет, ваксой всякой — приятные запахи. Сапожник меня заодно обувью обеспечивает. Жизнь налаживается, как говорится.
Калоша сделал большой глоток, потом еще один поменьше.
— Варштайнер, — произнес он, — мое любимое. В девяностых я только его и попивал, пока на кичу не загремел. Я вернулся — ничего нет. Жена развелась со мной, квартиру продала — я на нее оформлял. А все накопления по суду отняли.
— Я в курсе, — кивнул Сергей, — сейчас-то у тебя что? Ведь чую, что сказать чего-то хочешь.
Калоша вздохнул.
— Если только чтобы груз с души снять. Расскажу, пожалуй.
Он сделал еще один глоток и обернулся. Но зал был пустой, лишь за одним из столиков сидела парочка молодых людей, очевидно, студентов.
— Здесь такое дело, — перешел на шепот Калоша, — пару недель назад отправился я на рыбалку на Малую Неву, где раньше причал для барж был, потом там рыбаки швартовались, там еще заводик был в советские времена… в очень далекие.
— Я представляю. Ближе к делу.
— Ну, там и сейчас какое-то ржавое корыто у причала киснет. Там иногда бичи обитают, но крайне редко, потому что менты облавы устраивают… Короче. Пристроился я на корме того корыта. Ловлю рыбку. Пока зорька вечерняя была, вытянул, что бог послал: окушков несколько, плотвичек опять же, судачок один сорвался — точно на килограмм был. А потом стемнело. Я хотел уже на берег сходить. Но тут машина подъехала… Без фар, без всего — тихо так подъехала. Я зашхерился за рубкой. Наблюдаю. Из машины выходят двое, открывают багажник и что-то выносят. На борт зашли и с кормы бросили. Нет — не с кормы. С полубака сбросили. Хоть и темно было, но то, что они человека сбросили, — факт. В смысле, труп сбросили. А потом уехали.
— Фары включили или габариты?
Калоша кивнул.
— Типа того.
— То есть осветился номер, и ты его срисовал?
— Не то чтобы, но цифры запомнил. И некоторые буквы. Регион наш.