— С трудом верится, — наконец выговорил он. — Роберт — неплохой мальчик. Был неплохим. Тушкин так на него надеялся. А когда самого Борьку убили, я решил помочь его ребенку. Хотел даже его в банк взять. А он еще недавно и тему интересную принес. Мы даже собирались с ним в Швейцарию по делам, но в последний момент поездка моя сорвалась… Роберт уехал и пропал. А теперь получается… Вот это новость!
Он откинулся на спинку кресла и задумался.
— Есть предположения, кто его мог убрать? — поинтересовался Сергей.
Виктор Иванович в раздумье покачал головой. Потом выпрямился.
— Ну, давай запьем и закусим это известие. Хотя для тебя это не новость. А мы искали парня, хотели даже обращаться в правоохранительные органы. Я даже консультировался с начальником райотдела, у которого хорошие связи…
— С полковником Коптевым? Не знаю, насколько он эффективен в подобных делах, надо искать настоящих специалистов. Исчезновение человека никто расследовать не будет. И дела не будет. Нет тела — нет дела. Так у нас говорили.
— Но сейчас-то?
— А сейчас этим делом, насколько мне известно, уже занимаются. Но безрезультатно, как водится. Орешкин ведь был не местным. Поэтому следствие не сможет выйти на его связи, узнать, какими делами он занимался, какие у него были отношения с ближайшим окружением, кто желал его смерти и кому его смерть выгодна. А в Череповце тоже это никому не интересно, потому что не на их земле убийство произошло. И слава богу: кому охота на себя глухарь брать и понижать процент раскрываемости.
— А мне это очень важно знать, — медленно произнес Виктор Иванович, — возможно, это не простое убийство, а самая настоящая атака на банк и на меня лично.
— А каким боком ваш банк тут? Или вы, уважаемый Виктор Иванович?
— Ладно, закрыли тему! — подвел черту Рохель. — Будем с этим делом разбираться. Попрошу Брускова, пусть подключается, да и ты поможешь: опыт у тебя имеется.
— Рад буду помочь, — пообещал Ерохин.
Президент банка молча кивнул, а потом посмотрел на собеседника.
— Ну, ладно, чего так всухомятку сидим? Давай!
Сергей подумал, что Виктор Иванович намекает на то, что надо наполнить бокалы, взял бутылку, но Рохель покачал головой.
— Потом. Ты обещал тоже чем-то сокровенным поделиться. Так что — я жду.
Это прозвучало как приказ.
Ерохин взял бутылку, наполнил свой стакан на треть и только после этого произнес:
— С вашего позволенья. Это для храбрости.
Он выпил залпом. Потом в подставленную ладонь сплюнул попавший в рот кусочек льда и положил его на свою тарелку.
— Дело в том, Виктор Иванович… Вернее, моя тайна в том, что я однажды чуть было не убил человека. Бандиты и убийцы тут ни при чем: прежде это была моя работа. Я говорю про обычного человека, которого я задумал лишить жизни…. Обычного, хотя и очень мерзкого. Он доставал меня страшно. Из-за него моя жизнь пошла наперекосяк. И я подумал, что его надо убирать, потому что он не только мне, но и очень многим людям испортит много чего. Короче, распланировал я все. Из камеры вещдоков взял пакет с пластидом, который там лежал уже лет пять до того. У нас на вещдоках сидела одна девчонка придурошная — после школы полиции и от которой уже все отделы отказались. Потом ее уволили за то, что много чего пропало. Винтовка мелкокалиберная, наркота, фальшивые купюры… еще…
— Ближе к делу, — поторопил его Рохель.
— Ну да, — согласился Ерохин, — взрыватель изготовил сам. Должен был сработать на звонок мобильного. И погнал. Подготовил себе алиби. Знакомая девушка ушла от меня вечером, я попросил ее прийти утром. То есть ночь — даже больше — была в моем распоряжении. Зная свою подругу, знал, что раньше десяти утра она не появится, а то и к полудню… Она могла подтвердить, что ушла поздней ночью и с утречка вернулась.
— Короче!
Виктора Ивановича начинал бить озноб, он теперь тоже догадывался, о каком человеке идет речь.
— Если короче, то так. До Череповца от Питера пятьсот с небольшим. Дорога большей частью прекрасная. Пять часов туда, шесть обратно. Полутора часов мне на месте хватило бы. Предварительно проверил, на месте ли тот человек. Знал его машину, знал, где он ее оставляет. Конечно, могла произойти накладка, но и на этот случай отработал все варианты. Решимость была такая, что… Машина летела с постоянной скоростью под сто сорок. Я даже думал, что намного опережаю график. И вдруг проскакиваю дорожный указатель с названием деревни… Белые Кресты. И тут меня прострелило насквозь. Что же я делаю? Остановил машину и задумался. Долго сидел, размышляя. Пока не понял, что это был как бы знак свыше.
— Какой знак? — не понял Виктор Иванович.
— Название деревни — Белые Кресты, — ответил Ерохин и начал объяснять: — Ведь наш следственный изолятор тоже назывался Кресты. И тут вдруг такое совпадение. И меня осенило: вдруг я все сделаю, как задумал, а что потом? Возможно, буду вспоминать и каяться, но скорее всего, — нет. А вдруг накладка, вдруг свидетель окажется и меня опознают? Вдруг накладка с алиби или еще что… А если все это вместе по закону подлости? Посидел, подумал и повернул. Вернулся домой. К полудню, а это был рабочий день, пришла та самая девушка, для которой ночь пролетела как мгновение. Для нее ночь — это просто: легла, закрыла глаза, и уже полдень. А у меня более шести сотен километров гонки и нравственных переживаний. Хотя нет, вру, нравственных переживаний не было.
— Значит, ты так и не доехал до Череповца… — покачал головой Виктор Иванович. — Жаль. Ты бы мне очень помог тогда. Кстати, давно это было?
— Года три как. А вообще он нарисовался в моей жизни сразу после убийства вашего друга Тушкина. И я теперь, после разговора с вами, убежден, что не случайно нарисовался. Я взял киллера, а за это… а может, и не за это он решил меня наказать. Вот такой он, Олег Рохель.
— Он даже не просто Рохель, а Олег Викторович, — скривился президент банка, — получая паспорт, он поменял материнскую фамилию на мою и взял мое отчество. Когда в графе вместо имени отца прочерк, можно брать любое. Но он-то всем рассказывал и продолжает рассказывать, что у него крутой отец. Галя, очевидно, не сказала ему, кто его настоящий папа, потому что она продолжала общаться с Тамарой. Олег хорошо знал сына Тамары и Бориса. Они дружили с детства. Никто же не будет ему говорить, что Борис Тушкин и его отец, что они с Робертом родные братья. Так проще: я отказался, и все. Вот такой я — негодяй. И теперь этот гаденыш считает, что я ему должен за испорченное детство, юность. Он всегда требовал денег. Я отправлял, но не ему, а Гале. А потом ее не стало.
— Она умерла?
— Она покончила с собой, повесилась. Причем сделала это, не оставив предсмертной записки. Эксперты уверяли меня, что это самоубийство, но она перед этим была избита. Соседи по дому не слышали ни криков о помощи, ни вообще каких-либо звуков. Брусков наводил справки. Но я думаю, что это сделал этот негодяй, этот Омен. Я тогда приехал на похороны, даже денег ему дал. А он был холодный и равнодушный. Теперь вот бомбардирует меня эсэмэсками.
— Пробовали сменить номер?
— Раза три менял. Но и сейчас у меня две сим-карты. И он все равно звонит.
— Значит, кто-то из банка сливает ему всю информацию относительно вас. Кто может знать оба ваших номера?
— Только моя помощница, но я уверен, что она непричастна. Сейчас, говорят, есть разные компьютерные базы, по которым… Впрочем, я в этом не специалист. Не знаю, как он узнает…
Так они сидели и разговаривали, спокойно и без эмоций. Говорили, не забывая пить виски. Закончилась одна бутылка, и Сергей принес вторую.
— Ты как? — спросил Рохель.
— Ни в одном глазу, — ответил Ерохин.
Но это была не совсем правда. Он был расслаблен, увлечен беседой и все больше и больше чувствовал симпатию к этому человеку. Такому одинокому и так же загнанному жизнью, как и он сам, несмотря на свое богатство и положение в обществе.
— Жаль, что ты тогда не кончил этого подонка, — вспомнил Виктор Иванович, — многие тебе благодарны были бы. У него в ранней молодости были какие-то проблемы с милицией. Не знаю, насколько серьезные. Галя вообще говорила, что он ни при чем. Я разбираться не стал, просто отправил деньги, и она сама решила вопрос. А по мне, лучше было бы, если б его закрыли тогда.
— Он бы вышел, стал еще злее, подлее, а главное — опытнее и с тюремными связями.
— Вот потому-то его и надо остановить. Мне он пишет, что убивал и никогда не раскаивался, а меня кончит с радостью.
— Мне он то же самое пишет, — вспомнил Ерохин, — но писать можно все что угодно: за это не сажают. И за угрозу убийством не посчитают. А потом у него наверняка справка.
— Так, может, его остановить, чтобы уж раз и навсегда забыть о подонке?
— Так намекните Брускову.
— Нет. Во-первых, он не настолько мне предан, чтобы идти на криминал. А во-вторых, предан или нет — еще вопрос.
Сергей еще раз наполнил стаканы. Лед растаял, а потому виски наливали как водку — по полстакана сразу.
— Давай не чокаясь, — предложил Рохель, — за невинно убиенных, друга моего Борьку Тушкина и за его сына.
Выпили виски и закусили мочеными яблоками.
— Послушай, Сережа, — негромко обратился к Ерохину президент банка, — прошу тебя не как подчиненного, не как случайного собутыльника. А как друга. Мы ведь с тобой — друзья по несчастью. Так давай что-то сделаем. Я в смысле того, что… Ну, ты понял.
Ерохин задумался и покачал головой:
— Не совсем. То есть совсем не понял.
Он смотрел на Виктора Ивановича, а тот был заметно пьян. Хотя и не в такой степени, чтобы нести околесицу.
— Хорошо, — ответил президент банка, — объясняю. Давай сами с этим гаденышем разберемся. Не обязательно его убивать, хотя, если честно, руки чешутся.
— Нет, — согласился Сергей, — убивать не надо. Это не наш метод. Ну, если только в крайнем случае.
— О-о! — согласился Рохель, подняв вверх указательный палец. — Только в исключительном и в крайнем. Давай-ка все обсудим.