632. Успех этого похода ободрил Кмиту, и он вместе с князем К. Острожским, воеводой киевским, отправился было в набег на Чернигов, однако здесь отряд Кмиты и Острожского был разбит, а сам Кмита получил ранение, о чем можно узнать из адресованного ему письма Сигизмунда II от 1 мая 1565 г.633 Из переписки между Сигизмундом II и Радзивиллами известно также и о набегах, которые учинял весной 1565 г. из Витебска вместе с местной шляхтой и наемными солдатами гарнизона города на прилегающие московские земли тамошний наместник великокняжеский подстолий Ст. Пац634.
Активно действовали в 1565 г. и размещенные в Ливонии литовские и польские гарнизоны. Псковская летописная традиция, в частности, сообщала, что отряд литовских наемников из Вольмара (во главе с ротмистром князем Александром Полубенским?) в начале июня разграбил окрестности Псковского Печерского монастыря. Другой литовский отряд попытался было взять разоренный еще в годы Ливонской войны 1558–1561 гг. городок и замок Говью (Адзель, совр. Валка. – В. Л.), однако русские воеводы успели раньше («наши поспели поперед да городок засели и укрепили и поделали и вычистили»). И хотя наскоро восстановленные укрепления Говьи были далеки от совершенства («еще и ворот не было за надолбами и за туришками»), русскому гарнизону удалось отбиться от неприятеля. Случилось это происшествие в конце июня 1565 г. («за неделю до Петрова дня»). Присланные в Говью в качестве гарнизона казаки не остались в долгу и, получив от великого князя кормовое и денежное жалованье, ходили за «приварком» «в Немцы». На Успенье (15 августа) литовцы совершили набег на Алыст-Мариенбург и Юрьев635.
Русские летописи сообщают еще о нескольких набегах литовцев, которые закончились для них чувствительными потерями. Так, 12 июня Ивану Грозному отписывал из Смоленска тамошний воевода П.С. Морозов, что-де «приходили Литовские люди на Смоленские места в Щюческую волость, Бирюлка да Суходолской, а с ними из Витебска и из Сурожика конных и пеших 1500 человек (уж не о действиях ли Паца и его людей отписывал в письме на царское имя воевода? – В. П.)…», однако 8 июня голова Рахман Ефимьев со товарищи, высланные из Смоленска навстречу литовцам, их побили, «полон весь отполонили, и взяли на том деле князя Сергея Лукомского да 62 человека языков Литовских». Спустя пару дней, 10 июня, в Ивановском стане головой Неугодом Языковым был разбит другой литовский отряд, состоявший из шляхты и казаков Мстиславля и Кричева, общим числом, согласно отписке, 1200 человек. И тот голова со товарищи, писал летописец, «тех [литовских] людей побили и набат взяли и знамя взяли и 23-х языков взяли, а полон отполонили весь». 16 июня из Рославля тамошний воевода Ф. Образцов сообщал царю, что «приходили на Рославские места Литовские люди князь Иван Лычко с товарыщи, семсот человек конных и пеших», и воевода послал против них голову Семена Ступишина с детьми боярскими, стрельцами и казаками. И тот голова со своими людьми, продолжал воевода, «сшел Литовских людей на рубеже на Литовском да их побил на голову, и полон весь отполонил и воеводу князя Иванав Лычка и самого взяли»636.
Под Полоцком в июле 1565 г. отличился голова У. Чеглоков. Полоцкий воевода А.И. Ногтев со товарищи отписывал в Москву в начале июля, что они посылали по вестям Чеглокова «з детми боярскими» в погоню за литовскими казаками, которые приходили под Полоцк и на дороге погромили обоз с товарами и «животами» полоцких годовщиков. «Ушатой Чеглоков с товарыщи тех Литовских людей дошли от Полотцьска сорок верст, – продолжали воеводы, – и… весь полон отполонили со всеми их (годовщиков. – В. П.) животы, что с кем ни взято, и самих голов Литовских Ивана Кота с товарыщи взяли тритцати человек»637.
Успешно действовал в Ливонии назначенный воеводой во Псков князь В.С. Серебряный. По сообщению разрядной книги, он со своими людьми «ходил в литовские места и под городом под Смилтином (Шмилтен, совр. Смильтине. – В. П.) литовских людей побил, и языки поймал, и воевал смилтинские, и кеские (Вейден, совр. Цесис. – В. Л.), и володимерские (Вольмар, совр. Валмиера. – В. Л.), и ровенские места (Роннебург, совр. Рауна. – В. Л.), и у Треката (Трикатен, совр. Триката. – В. Л.) посад пожгли, и литовских многих людей побили, и привели полону три тысечи двести девяносто человек»638.
Сомневаться в том, что в указанных случаях русские отряды одержали победу над неприятелем, вряд ли стоит уже хотя бы потому, что головы наряду с отписками о своих успехах представили и наглядные свидетельства их – знамена и прочие воинские инсигнии, не говоря уже о пленных, среди которых были и неприятельские начальные люди. Одним словом, весна и лето 1565 г. прошли во взаимном обмене серией набегов и контрнабегов, счет в которых вышел ничейным. Однако эти комариные укусы, несмотря на видимость возросшей военной активности, для Вильно не решали главной задачи – желанный перелом в ходе войны все никак не наступал. И хотя как будто инициативой владела литовская сторона, выбирая место и время нанесения очередного удара, тем не менее складывается впечатление, что Москва успешно противостояла этим попыткам, несмотря на то что конец 1564 – начало 1565 г. для Русского государства ознаменовался важным и загадочным событием. Речь идет об учреждении Иваном Грозным пресловутой опричнины. Ограниченный объем этой книги не позволяет подробно остановиться на анализе основных версий происхождения опричнины и тех задач, которые намеревался решить царь, учреждая ее. Отметим лишь, что нам более других пока импонирует версия Д.М. Володихина. Он видел «в опричнине военно-административную реформу», которая «была вызвана общей сложностью военного управления в Московском государстве и, в частности, «спазмом» неудач на Ливонском театре военных действий». И далее, развивая свой тезис, историк отмечал, что «опричнина представляла собой набор чрезвычайных мер, предназначенных для того, чтобы упростить систему управления, сделать его полностью и безоговорочно подконтрольным государю, а также обеспечить успешное продолжение войны»639.
В этой версии, правда, мы бы отбросили в сторону пассаж относительно «спазма неудач», ибо даже громко распиаренная польско-литовской пропагандой победа на Уле не имела сколько-нибудь серьезных стратегических последствий. В последующие месяцы Полоцкой войны боевые действия ни в коем случае не позволяют вести речь о том, что в ходе очередного русско-литовского конфликта произошел какой-либо коренной перелом в пользу литовской стороны – Москва по-прежнему прочно удерживала в своих руках Полоцк, а ее оборонительная тактика и стратегия оставались достаточно успешными. И еще один важный момент – попытка создания особого, «опричного» двора отнюдь не была первой в правление Ивана Грозного. Создать новый государев двор, избавленный от внутренних распрей и конфликтов, всецело преданный государю и способный быть эффективным инструментом военного и государственного управления в руках царя, а при необходимости – царской «лейб-гвардией», перебрать «людишек» с тем, чтобы создать боеспособное ядро войска и мобилизовать ресурсы страны для ведения войны на два фронта, сделать государственный аппарат более эффективным – представляется, что где-то здесь надо искать разгадку тайны опричнины.
Стоит заметить, что учреждение опричнины никак не отразилось на работе Разрядного приказа и функционировании русской военной машины в кампанию 1565 г. Как и прежде, были расписаны воеводы по городам на «украйнах», составлен береговой разряд, отдельный разряд для рати, вставшей на Калуге (она должна была сыграть роль стратегического резерва – ее можно было направить или на «украйну» крымскую, или на «украйну» литовскую)640. Составлена была роспись, и разосланы наказы воеводам и на литовской «украйне»641. При сопоставлении воеводских списков нетрудно заметить, что лучшие силы в этом году были отправлены на юг, на «берег». Именно здесь воеводствовали два «столпа царства», князья И.Д. Бельский и И.Ф. Мстиславский. Под занавес же кампании здесь появляется и прощенный царем князь М.И. Воротынский, третий после Дмитрия Бельского и Ивана Мстиславского русский воевода. На литовской же «украйне» остались воеводы рангом пониже вместе с татарскими «царем» и «царевичами». Такой расклад косвенно указывает на то, что в Москве не ставили на 1565 г. на литовском фронте сколько-нибудь серьезных задач.
Такой расклад полностью оправдал себя. В отличие от Вильно, у которого все никак не получалось должным образом организовать проведение военной кампании и сделать нечто большее, чем обычные набеги малыми силами, крымский «царь», оправившись частично от последствий мора, голода и русско-ногайских набегов конца 1550-х – начала 1550-х гг., представлял более серьезного противника. Переговоры переговорами, но от походов во владения «московского» большая часть крымской правящей элиты не собиралась отказывалась642, и хан, памятуя о судьбе своего предшественника, особенно ей в этом не перечил. Лето 1565 г. выдалось тревожным – сторожи в Поле то и дело приносили вести о передвижениях татар в степи и об обнаруженных татарских сакмах643, держа в напряжении воевод на «берегу», в украинных городах и в самой Москве.
И вот 29 сентября путивльский наместник князь Г.Ф. Мещерский сообщал в Москву боярам (21 сентября Иван Грозный отъехал из столицы на богомолье), что станичный голова Роман Семичев 21 сентября обнаружил татарскую сакму и наблюдал за переправой крымского воинства через Донец644. Целью татарского вторжения стал на этот раз Волхов, небольшой «польской» городок, воеводой в котором сидел в этом году князь И.А. Хорхора-Золотов645.
Татарские авангарды вышли к Волхову 7 октября, а 9-го к городу подступил со всей своей силой и с нарядом сам крымский «царь» и начал приступать к городу, обстреливая его из артиллерийских орудий. Однако храбрый воевода не испугался численного превосходства неприятеля и «з детми боярскими из города выходил и с ними дело делал, и языки поймал, а посаду ближних дворов пожечи не дал»