646.
К великому сожалению татар, внезапного набега у них не получилось, и повторить прошлогодний успех крымцы не смогли. В Москве благодаря действиям сторож и украинных воевод своевременно узнали о приближающейся грозе647. Береговая рать, усиленная отпускниками и отрядами из украинных городов, двинулась на помощь болховчанам. Хан, узнав о приближении большого русского войска, не стал рисковать. В ночь на 10 октября он приказал отходить домой, не добившись желаемого успеха и понеся потери, – по сообщению летописи, те из крымцев, которые на свой страх и риск попытались было «воевать» в округе Волхова, тамошние служилые люди и мужики «побивали и корму имати им не давали»648. В очередной раз нескоординированные действия «партнеров» по антимосковской коалиции не принесли им успеха. Разрядные же книги сообщают, что царь Иван, узнав об успешном завершении болховской эпопеи, наградил И.Д. Бельского со товарищи «золотыми», оставшись довольным их действиями649.
Любопытная деталь: здесь, под Волховом, едва не получили боевое крещение опричные полки – на помощь Волхову «из опришнины посылал государь под Волхов воевод, как царь приходил к Волхову, воевод с Москвы князя Андрея Петровича Телятевского, князя Дмитрея да князя Ондрея Ивановичев Хворостининых»650.
Завершая наш рассказ о кампании 1565 г., нельзя не упомянуть об эпидемии, которая, как уже было отмечено выше, помешала литовским властям должным образом подготовиться к походу на Полоцк в конце 1564 г. Этот мор осенью 1565 г. обрел новую жизнь и поразил сперва Полоцк, в котором «много людей вымерло, и архиепископ Трифон преставися полоцкой, и был мор до Николина дни до осеньняго (до начала декабря. – В. П.), да престал»651. Это осеннее «лихое поветрие», занесенное в русские земли из Литвы652, положило начало череде чумных и голодных лет, поразивших и Литву, и Россию.
Глава VВойна продолжается, но не заканчивается…
1. Возобновление дипломатических контактов. Переговоры лета 1566 г. и воля Земского собора
В предыдущей главе мы писали о том, что ход очередного военного конфликта между Вильно и Москвой можно охарактеризовать фразой «война как процесс». Боевые действия продолжались, но они не были препятствием для продолжения дипломатических контактов и переговоров о заключении если не мира, но перемирия – а в нем нуждались обе стороны. Москва добилась того, чего она хотела, – она взяла Полоцк и теперь стремилась закрепить новообретенную государеву «отчину» за собой. Но воевать с Литвой, имея врагом еще и Крым, было затруднительно – война на два фронта (а ведь немирно было и в «подрайской» казанской «землице», где время от времени недовольство местного населения прорывалось мятежами) была слишком рискованным и затратным мероприятием.
Вильно нуждался в перемирии в еще большей, чем Москва, степени. Развязывая войну (А.И. Филюшкин даже полагал, что Сигизмунд II преднамеренно втянул Россию в Ливонскую войну653), Сигизмунд и его советники явно переоценили свои силы и возможности. Надежды на раскол внутри московской политической элиты не оправдались, как и расчеты на поддержку крымского «царя», который вел свою игру. Литовская шляхта не горела ни желанием самолично садиться в седло и искать себе чести и своему князю славы на поле брани, ни платить серебщину на ведение войны и найм наемников. Раз за разом мобилизация посполитого рушения срывалась, а торричеллиева пустота в великокняжеском скарбе не давала Сигизмунду набрать нужное количество наемников-профессионалов, способных заменить ненадежное посполитое рушение. Москва же оказалась намного сильнее, чем представлялось ранее – вплоть до того, что в Вильно несколько раз впадали в панику, полагая, что копыта русских и татарских коней вот-вот застучат по мостовым литовской столицы. Перемирие, которое позволяло отдышаться и, урегулировав противоречия между польской и литовской элитами, добиться более тесного единения Литвы и Польши и объединения их военных усилий, представлялось неплохим выходом из сложившейся кризисной ситуации. Единственное, что мешало скорейшему возобновлению русско-литовских переговоров, так это тающие день ото дня надежды на перемены в Москве ли, нашествие ли татарского «царя» на «московского», воздействие блокады, да, в конце концов, чудо, подобное тому, что спасло Полоцк в годы 1-й Смоленской войны. Последнее было бы неплохим бонусом при ведении переговоров, ибо что литовские, что московские дипломаты славились своим упорством в защите интересов своих государей и отнюдь не отличались склонностью к компромиссам и широким жестам.
Не стоит забывать также и о том, что обе стороны стремились к тому, чтобы не они, а их «партнер» первым обратился с предложением возобновить переговоры, ибо в таком случае он молчаливо признавал, что удача в войне ему не сопутствует. Понятно, что Москва после взятия Полоцка и Озерищ отнюдь не считала себя проигравшей, а значит, ждать от нее инициативы в столь щекотливом деле не стоило. Не очень хотел первым предложить вернуться за стол переговоров и Сигизмунд, ибо это означало не только негласное признание ошибочности той политики, которую он вел в предыдущие годы, но и весьма болезненный удар по самолюбию и репутации самого короля (складывается впечатление, что Сигизмунд люто ненавидел Ивана Грозного и завидовал ему). Однако неудачный поход на Полоцк осенью 1564 г. и явная неспособность в кампанию 1565 г. отомстить за нанесенные прежде обиды не оставляли сколько-нибудь разумной альтернативы мирным переговорам. Но и здесь Сигизмунд попытался сохранить лицо – 14 августа 1565 г. в Москву прибыл гонец от панов рады, некий лях Ленарт Узловский.
Гонец доставил в Москву послание от панов рады, сообщавшее русским боярам, что они обратились к своему государю с просьбой разрешить им снестись с московскими боярами на предмет возобновления дипломатических контактов с перспективой выйти на переговоры «о доброй смолве»654.
Этого гонца в Москву ждали. Уже 16 августа Узловского приняли бояре князь И.Д. Бельский, Н.Р. Юрьев, И.В. Шереметев Большой, русский «канцлер» дьяк И.М. Висковатый, дьяк А. Васильев и 80 государевых дворян «в золотном платье»655.
Выслушав гонца и ознакомившись с доставленной им грамотой от панов рады, московские бояре 21 августа вызвали Узловского к себе и сообщили ему, что они доставленную им грамоту «вычли», и били челом Ивану Грозному, чтобы он с королем «доброво дела похотел». На их челобитье царь ответствовал, что он отправляет своего дворянина, В. Желнинского, с посланием и с опасной грамотой для литовских послов656. Литовскому же гонцу была выдана адресованная панам рады грамота от бояр, в которой им предлагалось, чтобы они уговорили короля прислать в Москву великих послов, уполномоченных «доброе пожитье постановити к покою християнскому». На переговорах предполагалось обсудить два главных вопроса – о Полоцком повете и о Ливонии, ну а на время их прекратить повсеместно боевые действия657.
С той грамотой Ленарт Узловский и был отпущен из Москвы 22 августа того же года658, а вслед за ним 27 ноября в Литву отправился и государев дворянин, везший с собой дополнительно еще и очередной «обидный» список. Из него следовало, что 2 октября 1565 г., т. е. уже после пересылки между боярами и панами рады и предложением о перемирии, приходили в Ржевский уезд, в Заволоцкую волость некий Ян Даруцкий, да пан Высоцкий, да «рохмистр» Верховецкий «со многими людми» и ту волость повоевали. На этом паны Даруцкий и Высоцкий не остановились и следующим объектом для своих набегов избрали Полоцкий повет, Покровскую волость и волость Ясу, «деревни жгли и людей убивали, а иных в полон имали и животы их грабили», а список уведенных в плен и награбленного к сей грамоте прилагается. И это еще не все – с Витебска и Сурожа тамошние казаки приходили в Озерищскую волость, местных мужиков били и грабили, и головами их в плен уводили, и рыбу ловили, и бобров гоняли, и мед драли, и прочие всякие убытки озерищским крестьянам чинили659.
В Москву царский посланец вернулся не скоро, только 22 февраля 1566 г., и доставил королевскую грамоту. В ней Сигизмунд сообщал, что он отправляет с доставленной опасной грамотой своих послов, и потребовал от пограничных старост и державцев воздержаться от набегов на время переговоров. В свою очередь Сигизмунд жаловался, что-де озерищский воевода Токмаков (тот самый Ю. Токмаков) посылал своих людей грабить витебские села и Усвятскую волость и потому отправил бы его брат, государь московский, аналогичную грамоту с запретом тревожить литовское порубежье с московской стороны660.
20 апреля 1566 г. в Москву прибыл очередной гонец от Сигизмунда, Ф. Юряга. В привезенной им грамоте в титуле Ивана Грозного были сделаны пропуски – не было титулования царя смоленским, рязанским и понизовных городов господином, не говоря уже о пропуске «Вифлянского титла» (которое король оставил себе – симпломатичный знак готовности короля к переговорам)661. И далее в грамоте Сигизмунд писал, что отправляет в Москву великих послов Ю. Ходкевича, Ю. Тышкевича и М. Гарабурду, а также жаловался на то, что в конце 1565 г. приходили из Озерищ московские воинские люди грабить и в полон уводить в Усвятскую волость, а в Ливонии из Юрьева/Дерпта приходили войной на окрестности замка Руен (Рюен, совр. Руйена. – В. Л.), людей побили и в полон повели и маетности их все поймали»662. Переговоры переговорами, но никто по обе стороны границы не собирался отказываться поправить свои дела за счет жителей неприятельского порубежья.
Однако «малая» война на пограничье давно стала привычной и в Москве, и в Вильно научились при необходимости закрывать глаза на «шалости» пограничных warlord’oB. Так случилось и на этот раз – возобновление дипломатических контактов и переговоров об условиях замирения было делом настолько важным, что порубежными обидами негласно решено было пренебречь. И вот 7 мая 1566 г. смоленский воевода П.В. Морозов отписал в Москву, что из Литвы едет в русскую столицу великое литовское посольство (а оно действительно было велико – в посольской свите было 906 человек и 1289 коней, а для перевозки имущества посольства и подарков требовалось 300 возов, так что пришлось посольство размещать не только на литовском посольском дворе, но и на частных квартирах