очанщиной, оставив ее левобережную часть на литовской стороне, однако сам Полоцк она смогла удержать, превратив правобережную часть Полоцкого повета в укрепленный плацдарм для дальнейшего наступления на теперь уже Речь Посполитую. Была решена и другая, не менее важная задача – Ливония оказалась де-факто поделена между Русским государством, Данией, Швецией и Речью Посполитой, и последнему Ягеллону не удалось наложить свою руку на ливонское наследство целиком.
Мир, конечно, получился шатким и неустойчивым, компромиссным, и условия этого компромисса не удовлетворяли ни ту ни другую стороны. Новая война была неизбежна, но на тот момент и худой мир все же был лучше доброй ссоры, а Москве сейчас, в 1570 г., даже такой мир был очень нужен – на повестке дня стоял крымский вопрос. Ошибка, допущенная в середине 1540-х гг. и не исправленная в 1550-х гг., дала о себе знать в самый неподходящий момент. После Астрахани впереди были сожжение Москвы татарами в 1571 г. и многодневное сражение на дальних и ближних подступах к русской столице, завершившееся победой государевой рати над басурманами при Молодях в 1572 г. И эта победа стала возможной во многом благодаря тому, что Иван Грозный, здраво оценив внешнеполитические перспективы и свои возможности, пошел на серьезные уступки «брату» Жигимонту.
Мир был необходим и Речи Посполитой. Она нуждалась в нем уже хотя бы потому, что Люблинская уния поставила перед литовской и польской правящими элитами целый ряд серьезнейших вопросов внутреннего обустройства нового соединенного государства, не говоря уже о том, что расстроенные войной система государственного управления, хозяйство и финансы бывшего Великого княжества Литовского нуждались в немедленной поправке. К тому же не за горами были и выборы нового короля – у слабевшего Сигизмунда II не было законных наследников, а решать все эти вопросы в условиях войны было весьма затруднительно. Как результат, очередная русско-литовская война подошла к концу, оставив после себя ворох неразрешенных проблем.
Как выиграть сражение, но проиграть войну…Вместо заключения
Подведем краткие итоги нашего разыскания. Полоцкая война 1562–1570 гг., возникшая из-за не разрешенных ранее противоречий двух государств, претендовавших на доминирование в Восточной Европе, имела непреходящее значение и для них, и для всего региона в целом. Попытка Великого княжества Литовского вернуться к активной внешней политике и вмешаться в процесс раздела «ливонского наследства» обернулись для Вильно горьким разочарованием. Ни общество, ни государство Литвы оказались не готовы к войне и, ввязавшись очертя голову в конфликт, очень скоро показали свою неспособность к напряженной и упорной, требовавшей мобилизации всех сил и средств работе для достижения успеха в этой борьбе. «Литовско-Русское государство, – писал М.К. Любавский, – создавшееся из более устойчивого общественного материала, оказалось менее устойчивым в борьбе за самостоятельное существование, чем государство Московское». Польские права и вольности, продолжал историк, способствовали ослаблению литовской государственности, препятствовали развитию сильной централизованной власти, лишая ее возможности противостоять восточному соседу. Как результат, отмечал он дальше, в критические минуты, когда требовалось приказывать из центра, эти вольности вынуждали Сигизмунда II «сеймовать со „станами44 и приглашать их к добровольным жертвам на алтарь отечества», однако «воспитанные в областном и вотчинном, а не общегосударственном патриотизме, землевладельцы предпочли пожертвовать не „горлами44 своими и „статками44, а самостоятельностью своего государства, дабы с меньшим „накладом44 давать отпор неприятелю»969.
Быть может, кое-что в этой оценке причин неудачи Великого княжества Литовского в Полоцкой войне сегодня покажется натянутым и даже ошибочным, однако, на наш взгляд, главное было верно уловлено историком – литовская государственность в годы Полоцкой войны провалила экзамен на зрелость, а история не дала ей шанса на пересдачу. Русское же государство, напротив, прошло через это испытание и не сломалось под грузом еще более тяжелых проблем, чем те, с которыми столкнулось Великое княжество Литовское. И самое удивительное в этом то, что, в принципе, и Московия, и Литва как государства сложились на одной и той же исторической «почве», имея своим предшественником средневековую Русь, и в своем развитии прошли в общем схожие до поры до времени этапы. Если же попробовать найти ту точку невозврата, когда исторические пути Руси литовской и Руси московской разошлись, то, пожалуй, мы бы поставили на 30 – 40-е гг. XV столетия, ознаменовавшиеся для будущей Московии «Войной из-за золотого пояса» между Василием II, с одной стороны, и его дядей Юрием Дмитриевичем и сыновьями Дмитрия Юрьевичами – с другой, а для Литвы – междоусобицей 30-х гг. того же столетия за наследство великого князя Витовта970.
По итогам этой своей усобицы Москва окончательно встала на путь постепенного формирования политических и социальных структур земско-служилого государства. В Литве же ситуация начала развиваться в другом направлении. Как писал С.В. Полехов, «в начале 40-х годов XV в. центральная власть в ВКЛ оказалась в трудном положении, столкнувшись как с внешними угрозами, так и с неповиновением собственных подданных». И чтобы выйти из этого затруднительного положения, она пошла на серьезные уступки своим подданным, прежде всего крупной землевладельческой знати и городам, и посредством раздачи земель и привилеев сумела укрепить, как выяснилось на время, свое положение971. И хотя и Русское государство, и Великое княжество Литовское в равной степени относились в раннемодерным «лоскутным» («composite») государствам, в которых успешность действий верховной власти во многом предопределялась ее способностью находить общий язык и компромиссы с влиятельными группами и кланами как в центре, так и на местах, дальнейший ход событий показал, что Рюриковичам это удавалось лучше, нежели последним Ягеллонам.
Как результат, Москва сумела создать более эффективный военный механизм, нежели Литва. Начиная с конца XV в. мы видим череду поражений и неудач, которые раз за разом терпит Вильно в противостоянии с Москвой. И что с того, что в отдельных боях и сражениях литовцы и поддерживавшие их поляки могли одерживать победы над русскими. Эти успехи имели тактический характер, не меняя в общем неблагоприятный ход боевых действий что 1-й Смоленской войны 1512–1522 гг., что войны Полоцкой 1562–1570 гг. Порядок бьет класс, и ход этих обеих войн, поразительно схожих друг с другом, только подтверждает это правило. Литовская военная машина, как оказалось, имела недостаточный запас прочности и была работоспособна лишь на коротких дистанциях, тогда как московская держала удар и была способна не только к кратковременному спурту, но и к долгой, изнурительной борьбе. И хотя Москва столкнулась в ходе войны с серьезными проблемами, не только внутренними, но и внешними, тем не менее заложенного в московскую политическую, экономическую, социальную и, само собой, военную подсистемы запаса прочности хватило и на то, чтобы успешно завершить Казанскую и Астраханскую войну, и на войну Свейскую и Ливонскую, а на оставшееся – переиграть по очкам Литву в войне Полоцкой, а Крым – в «войне двух царей». И даже рискованный опричный эксперимент не оказал рокового влияния на способность Москвы вести напряженную войну на два фронта (во всяком случае, до начала 1570-х гг.).
Литва на такое долгое напряжение оказалась не способной и рухнула под тяжестью оказавшегося непомерным для нее груза великодержавных амбиций. «Нельзя сказать, – отмечал в своем исследовании А.Н. Янушкевич, – что княжество не обладало необходимым потенциалом для ведения успешной войны с Московским государством». Дело было в другом, продолжал историк, в том, что «власти не смогли как следует распорядиться им и наладить эффективную организацию вооруженных сил и военно-оборонительных мероприятий (что было связано с особенностями политического и государственного устройства Великого княжества. – В. П.). Чрезвычайно низкая исполнительная дисциплина, отсутствие воли и решимости при принятии решений стали яркими показателями кризиса власти»972.
Возможно, переломить ситуацию могла бы личность великого князя (примером тому может быть судьба Стефана Батория, воина и полководца, настоящего военного вождя), но последний Ягеллон, Сигизмунд II Август, как оказалось, не был тем государем, который смог бы вдохнуть жизнь в мертвеющее тело Великого княжества Литовского. Проявленное им безразличие, если не сказать более того, к ведению войны для Великого княжества, которое представляло собой довольно рыхлую «конфедерацию» отдельных земель с развитым чувством «областного партикуляризма» (термин С.В. Полехова), оказалось смертельным. Полоцкая война поставила точку в его существовании как политического субъекта. Правда, вряд ли это был тот результат, которого желал Иван Грозный973. Великое княжество Литовское было привычным, хорошо изученным противником, а вот Речь Посполитая как «единое тело», состоящее из двух государств, Литвы и Польши, а по сути одного, польского, поглотившего литовское, было противником в известном смысле новым, к которому еще нужно было приспособиться. И этот итог Полоцкой войны имел для дальнейшей судьбы Восточной Европы важнейшее значение. Люблинская уния, заключение которой было бы невозможно без этой войны, коренным образом изменила расстановку сил в регионе, и последствия этой перемены будут сказываться спустя многие десятилетия и даже столетия.
Примечания
1 См.: Янушкевіч Л.М. Вялікае Княства Літоўскае і Інфлянцкая вайна 1558–1570 гг. Мінск, 2007. В своей работе мы опирались на русское издание 2013 г. (см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570. М., 2013).
2