ратце некоторые важнейшие черты идеологических представлений полочан, насколько это позволяют источники.
Как в древние времена, так и в начальную эпоху Киевской Руси, дофеодальная идеология — языческая религия — была в Полоцкой земле господствующей. Описывая быт языческих племен, летописец возмущенно писал: «… живяху в лѣеЬ, яко же и всякий звѣрь, ядуще все нечисто, и срамословие в них предъ отьци и предъ снохами, и браци не бываху въ них, но игрища межю селы, схожахуся на игрища, на плясанье и на басовская пъени и ту умыкаху жены собѣ, с нею же кто съвъщашеся; имяху же по двъ и по три жены»[230]. А многие события, происшедшие в Полоцкой земле позднее, уже в XI в., в глазах просвещенного книжника все равно связывались с колдовством и чародейством. Там, в Полоцкой земле, князь родился «от вълхвования» и всю жизнь был «немилостив на кровопролитие», так как носил по указу волхвов на себе талисман — «язвено», с которым появился на свет[231]. Там, в конце XI в. в Друцке и Полоцке являлись живым среди дня души умерших — страшные всадники, при виде которых люди падали замертво[232]. Даже многие природные явления рассматривались летописцами как предзнаменования походов полоцкого Всеслава. «Слово о полку Игореве», созданное через восемьдесят шесть лет после смерти этого князя, рисует его в сверхъестественном виде, а русский фольклор вообще именует его волхвом (Волх Всеславич)[233].
Языческие представления славянских племен в Полотчине безусловно нашли отзвук в курганных захоронениях Северной Белоруссии, но этот источник специфичен, так как отражает в основном культ предков, да и хорошо фиксированных раскопок (здесь важен погребальный обряд) у нас еще слишком мало. Незаменимым и драгоценным источником служит белорусская этнография. Много столетий, ведя борьбу с панским ополячиванием и окатоличиванием, дореволюционный белорус бережно и, может быть, не совсем сознательно сохранял свои прежние долитовские древнерусские черты — обряды, верования, песни. К неудовольствию православных священников дореволюционной России христианство, как в древние времена, так и в XIX–XX вв., отложило отпечаток на его жизни лишь чисто внешне[234]. Отправляясь в церковь, белорус говорил, что «идет молиться богам и божкам»[235]. Иконы, висящие в красном углу, именовались «боги», где наряду с христианскими священными изображениями, можно было встретить предметы отнюдь не христианского культа, включая изваяние Нила Столбенского, одетого в сарафан из цветных тряпочек (!)[236]. Перед иконами, как перед идолами, на коленях произносили заговоры[237]. В сознании белоруса причудливо переплетались пережитки древних тотемических культов, восходящих еще к эпохе неолита и бронзы (культ медведя, змеи, коня, растений и т. д.), с пережитками культов предхристианской поры[238].
Как показывает белорусская этнография, языческие верования славянских племен Северной Белоруссии делились в основном, как и у прочих восточных славян, на поклонение природе и поклонение предкам. В первом, естественно, наибольшего развития достиг аграрный культ, связанный с урожаем. Кратко его охарактеризуем.
Календарь славянина северо-западных областей начинался с зимних коляд. Дореволюционный белорус, часто не осведомленный в названиях месяцев, твердо знал, что «от коляд до благовещения — 12 недель, до Юрия — шестнадцать, до Миколы двадцать, до Купалы — двадцать шесть и от купалы до коляд — тоже двадцать шесть[239]. Игры, распространенные на коляду, начинались 24 декабря, т. е. в день рождественского сочельника, были тесно связаны с пожеланием хорошего урожая и сохраняли много остатков языческой древности. Так, буйная игра «женитьба Те-решки», распространенная в наиболее «безнравственном» виде в части бывшей Витебской, Минской; и Виленской губерниях[240], была, очевидно, одним из отдаленных отголосков языческих «игрищ между селами». Так называемые весновые (весенние) песни были позднее приурочены к Сорокам (дню сорока мучеников Севастийских — 9 (22) марта), их продолжали петь весь великий пост. В конце XIX в. старики еще помнили пережитки обрядовых игр, которыми некогда сопровождалось «выкликание» весны[241]. Особенно много языческого сохранилось в песнях, так называемых волочебных, которые в христианскую эпоху были приурочены к пасхе. Нигде в белорусских песнях прошлого не отводилось столь почетного места земледельческому труду, как здесь. В них «… нет ничего такого, что указывало бы на христианское значение праздника пасхи», — писал Е. А. Богданович. — «А в некоторых местах волочебников вообще называют ралешниками (от ралля — пахота), т. е. певцами земледелия»[242].
Всякое дело, которое начинал славянин-язычник, он связывал с определенными обрядами; в XIX в. в Северной Белоруссии, например, готовясь пахать, хозяин должен был выйти с хлебом и солью[243]. Когда после сева урожай поручался солнцу, в языческой деревне устраивались, видимо, особые игрища, посвященные богу солнца Яриле, олицетворяемому в XIX в. девушкой в белом на белом коне, вокруг которой водили особые хороводы[244]. Описание этнографами XIX в. празднества Купалы (в ночь с 23 на 24 июня) в Борисовском, Лепельском и Велижском уездах, где это общеславянское торжество сохранилось в наиболее нетронутой форме, воскрешает яркую картину славянского языческого праздника, посвященного солнцу. Здесь и необычайно реалистичный символ солнца — пылающее колесо на воткнутом длинном жерде, и хороводы с языческими песнями, и очистительные прыганья через костер, и священное блюдо — яичница-глазунья, и игры и, наконец, обряд умыкания невест, ожесточавший некогда летописца[245]. Жатва снова связывалась в представлении язычника с солнечным культом. В первый день жатвы крестьянки Себежского у., выйдя в поле и повернувшись к солнцу, молились (!)[246]. Получив урожай, в помощи бога солнца нуждались значительно меньше, поэтому благодарственные обряды, обращенные к божеству, давшему урожай, распространены были в языческой древности только в день окончания жатвы (на дажинки)[247].
Последующие месяцы до зимних коляд сохранили у белоруса мало интересного. Постепенное увядание природы отразилось лишь в повсеместно отмечаемом празднике предков дзядов, но останавливаться на этом мы не имеем возможности.
Крайне важен и интересен вопрос для восстановления идеологических представлений полочан — вопрос о языческих святилищах. Такие памятники археологами еще не обнаружены, но драгоценные свидетельства о них сохранил белорусский фольклор. До нас дошли многочисленные народные предания о местах, где некогда якобы провалилась разрушенная силачом, или ушла под землю сама по себе церковь[248]. Места эти с давнего времени почитались святыми и, проходя мимо них, крестьянин XIX в. снимал шапку и крестился. Предание о силачах — форма, в которой отложилась в народной памяти ожесточенная борьба в Полоцкой земле христианства с язычеством, когда специальные миссионеры разрушали в глухих местах древние капища, свергали кумиров и прочее, что еще имело место на Руси и в XVI в.[249] Белорусский фольклор сохранил, как сказано, и описания этих мест: «У цёмном леей, — читаем мы в записи одного заговора, — стоиць тара высокая, там растуць дубы вечистые, там стаиць церква свянцовая, там бяжиць вада цудоуная. А яж ту воду брала, балючее цела абмывала, пиць давала…» (заговор против болезни)[250]. Драгоценнейшее и единственное описание святилища встречаем в так называемых волочебных песнях.
На яго дваре ды стаяць горы,
Да стаяць горы высокия;
А на тых горах да лежаць брусься,
Да лежат брусься цесовыя.
А на том брусьси ди стояць стоубк
Ды стояць стоубы малеваные,
А на тых стоубах ды висяць котлы,
Да висять котлы отливанные;
А по под котлами ды горать агни,
А гараць агни ясьненькие,
Да идуть дымки синенькие.
Там сидяць дзедки старенькие,
Вараць воски жоуценькие,
Сучаць свечи двойчастыя,
Сподзеются любых госцжоу,
Любых госцикоу великодничкоу[251].
Песня позволяет примерно реконструировать древние языческие святилища в Полоцкой земле. Они располагались, очевидно, на возвышенном месте, на горе, и представляли собой деревянную постройку, состоящую из деревянных продольных брусьев, на которых стояли вертикальные столбы с привешенными к ним котлами для варки воска. Под котлами специально приставленные старики возжигают костры и сучат «двоечастные» свечи. Старики эти — древнерусские волхвы, кудесники, деятельность которых очень мало известна вообще и, в частности, в Полотчине. В Полоцкой окраинной земле, близкой к языческой Литве, волхвование было распространено значительнее, нежели в Киевской и отчасти в Новгородской земле. Так было в северных русских окраинных землях, близких к языческим финнам, так могло быть и здесь. Недаром даже представитель княжеской верхушки Всеслав Полоцкий в народом предании конца XI — начала XII в. представлялся чародеем.