Что же представляла территория, не занятая поселениями? Болот в Северной Белоруссии сравнительно мало, поэтому всего правильнее обратиться к истории белорусского леса. Древнейшая история русских лесов почти не изучена, и у исследователей существуют на этот счет самые туманные представления. М. А. Цветков, например, полагает, что в изучаемое нами время все пространство между Днепром и Балтийским морем находилось под сплошными лесами, и делает исключение лишь для окрестностей древних городов[268]. Первые значительные порубки леса, по его мнению, начались лишь в конце XIV в., с уничтожением Ягайлой священных рощь в Самогитии, о чем бегло упомянул автор XVI в. М. Меховский.
Для историка ясно, что первые действительно обширные порубки начались за много столетий до действий Ягайлы, а именно: в период перехода от родовых коллективов к сельской общине, от подсечно-огневого способа обработки почвы к системе больших пашень. Именно тогда, с ростом сети деревень, окруженных возделываемыми полями, началось массовое истребление лесов. Однако в XV–XVI вв. лесов в Белоруссии еще было очень много, и часто в тех местах, где их теперь уже давно нет. Так, Комтур Рагнети, например, следовавший в 1406 г. через Белоруссию в Брянск для помощи Витовту, от самого Днепра ехал лесами и за 17 дней пути лишь трижды смог заночевать под крышей[269]. С. Герберштейн отметил в 1517 г.: «…между Вильно и Полоцком… неизмеримо длинные леса, так что они простираются на 50 немецких миль», и далее: многочисленные леса к северу от Западной Двины, в районе крепости (см. рис. 10) и озера Нищи[270]. Эти леса, по свидетельству Р. Гейденштейна, распространенные к северу от Полоцка на 100 миль, задерживали продвижение войск Ба-тория в 1579 г. Непроходимые леса описывает Р. Гейденштейн и между Суражем и Велижем[271]. Бернгард Таннер, направлявшийся в Московию 99 лет спустя, еще ужасался обилию «страшных лесов» между Минском и Борисовым[272]. Хищническое уничтожение лесов в Белоруссии, по-видимому, началось в XVIII в., продолжалось до революции[273], что и изменило картину заселенности страны. Сейчас, используя косвенные данные, можно только приблизительно наметить распространение лесов в древности. Наступление человека на леса в период до варварского их сведения в XVIII–XIX вв. частично отразилось в наименованиях современных населенных пунктов типа «Бор», «Борок», «Лесная» и т. д., нанесение которых на археологическую карту показывает, что большинство их располагается в тех местах, где нет ни современных лесов, ни древних археологических памятников. По-видимому, эти наименования отражают не первоначальное наступление на лес, а тот его период, когда курганы (наиболее массовый вид памятников) уже перестали возводить, но леса еще в этих местах продолжали существовать. Первоначальные наименования деревень «Бор», «Борок» и другие позволяют расширить наши представления о лесных массивах между XII в. (век окончания насыпки курганов в этих местах) и XVIII в. (век массового уничтожения лесов) в Северной Белоруссии.
Все это позволяет заключить, что современные лесные масс ивы Северной Белоруссии представляют рудименты тех больших лесов, которые видели в XV–XVII в. путешествующие иностранцы и которые в глубокой древности были еще обширнее. Естественные преграды, крайне затрудняющие передвижение человека, леса эти издревле, по-видимому, служили надежной границей для отдельных групп населения внутри страны и границей для всей земли в целом.
В главе о курганах мы рассмотрели процесс расселения славянских племен в Северной Белоруссии, который начался со стороны Полоцка и продвигался в глубь страны сначала по Березине, а затем и в остальную часть территории.
Процесс роста государственной территории Полоцкой земли, начавшийся в конце I тысячелетия н. э., подробно исследован А. Н. Насоновым[274]. С возвышением Полоцка и появлением «местного феодального класса, в интересах которого было создать аппарат принуждения, распространяя его действие на значительные территориальные объединения, и бороться за расширение своей областной территории»[275], дань, поставляемая в Полоцк, начала разрастаться. VIII, IX и X века были, очевидно, «поглощены» формированием и утверждением власти в Полоцке, «освоением» населения внутри страны феодальным классом и, вероятно, данническим подчинением некоторых прибалтийских народов на западе. В это время, по-видимому, возникла граница интересов Полоцкой и Турово-Пинской земель.
Как выяснил А. Н. Насонов, в первой половине XI в. полоцкие интересы сталкиваются на северо-востоке с интересами новгородскими, так как полоцкая дань, очевидно, дошла до волоков пути «из варяг в греки». Столкновение Ярослава Мудрого с полоцким Брячиславом (1021) и уступка Усвята и Витебска последнему на два с половиной десятилетия примирила страсти (см. главу VI). в середине XI в. интересы Полоцка столкнулись с интересами его северо-западного соседа — Пскова и затем снова Новгорода, в конце XI в. скрестились с интересами Смоленска, а в начале XII в. Полоцк, возможно, претендовал и на нижнее течение Западной Двины. Так следует, по-видимому, объяснять походы Всеслава Полоцкого на Псков (1065), Новгород (1066) и Смоленск (1078) и его сыновей на Земгалов (1106). Войны XII и начала XIII в. в Полоцкой земле носили совершенно иной, главным образом внутренний характер и ставили совершенно иные цели (см. главу VI).
Итак, территория Полоцкой земли не была равномерно населена и представляла в древности конгломерат нескольких густозаселенных массивов, разделенных между собой часто большой территорией леса. Слабая археологическая изученность курганных древностей Северной Белоруссии пока не позволяет решить, как возникли, как развивались эти массивы в отдельности и какие этнографические черты их отличали. Следует полагать, что первоначально каждый массив принадлежал объединению нескольких небольших племен. Возникновение же государственной власти и постепенное подчинение населения такого массива образовавшемуся в его среде центру привело к объединению с новым видом подчинения, которое в раннем периоде летописи именуют термином волость. Это не были еще волости более поздних времен, когда они стали почти равновелики погостам. Это были большие части земли, в более позднее время называвшиеся уделом.
Начнем с Полоцкой волости-удела. Под 1169 г. летопись сообщает, что новгородцы и псковичи «ходиша… к Полотьску и пожьгше волость воротишася от города за 30 вьрстъ»[276]. Из этого следует, что Полоцкая волость на севере простиралась более чем на 30 км. Здесь действительно на расстоянии 50 км к северо-северо-востоку по прямой от Полоцка и сейчас есть озеро и поселок Межно, а далее располагается озеро Нещерда, еще в 1403 г. принадлежавшее Псковской земле[277]. В 60 км к северо-востоку от Полоцка находилось оз. Неколочь и возле него полоцкий пограничный пункт, а далее, в 90 км, лежал уже новгородский Еменец (см. гл. IV). Сообщая о волнениях в Полоцке в 1159 г. и о бегстве в Минск князя Ростислава Глебовича, летописец указывает, что этот князь «много зла створи волости Полотьской воюя и скоты и челядью…»[278]. По-видимому, эта значительная часть Полоцкой волости (иначе летописец бы о ней не упомянул) находилась к югу от Полоцка, через которую и бежал изгнанный князь. На карте археологических памятников этого времени мы действительно видим область к северо-востоку от Полоцка (вплоть до Неколоча), до некоторой степени насыщенную курганами (рис. 5). Гораздо более насыщенную ими область обнаруживаем и к югу и юго-западу от Полоцка. Полоцкий удел-волость, судя по этой карте, на юго-западе доходила до правобережья Дисны, на левобережье которой располагались уже литовские племена, известные по работам Ф. В. Покровского на Браславских озерах[279] и оставившие, судя по Сафаревичу, литовские топонимические наименования, оканчивающиеся на ишки[280]. Западной границей удела была река Березвица (правый приток Дисны, междуречье ее и Мяделки было, по-видимому; занято пограничным лесом). Верховье реки Березины (днепровской), озера в районе современного Березинского канала, левобережье Уллы служили южной границей удела, а нижнее течение Усвячи — его восточной границей. На правобережье Двины Полоцкий удел охватывал, по-видимому, реки: Оболь, Сосницу, Полоту (и, может быть, среднее течение р. Дриссы, см. рис. 12). Представляется важным, что очерченные южные границы Полоцкой волости почти полностью соответствуют южной границе Полоцкого повета второй половины XVI в.[281], это подтверждает правильность нашего определения южных границ удела.
Обратимся к Минскому уделу-волости. Минскому княжеству, несомненно, не принадлежал ни соседний Изяславль, ни Логойск, так как эти города составляли, по-видимому, особые уделы и при захвате Минской земли Мономахом (1118) отошли к Полоцкой земле (см. ниже). Исходя из расположения курганов вокруг Минска (рис. 5), можно считать, что владения минского князя простирались главным образом на юг и далее верховьев рек Уссы и Птичи не заходили (рис. 12). Южнее распространились, очевидно, обширные леса, отделяющие Полоцкие земли от Турово-Пинских. Западнее еще более непроходимые леса Ислочьско-Неманского и Неманско-Сервечского междуречий отделяли Минскую волость от Новогрудских владений. Судя по топонимическим наименованиям «Литва», позднее сюда продвинулись литовские поселения. Как полагает по другим данным Э. М. Загорульский, отмеченные нами малозаселенные лесные массивы Свислочско-Березинского междуречья, как и район древнего города Свислочи, всецело принадлежали Минску