Он не игнорировал того факта, что между его программой, долговременной программой партии и надеждами этих людей есть различие. Но только решительные действия, направляющие энергию масс, могли создать атмосферу доверия и ту спайку, в которой он нуждался для осуществления своих планов. Воодушевление собравшихся придавало ему еще больше уверенности, чем во время его речи на вокзале.
Когда он поднялся, сразу воцарилась тишина, как в классе перед началом его ставших знаменитыми лекций. Он любил это молчание, привык к нему, всегда радовался, когда оно наступало. Оно выражало не подчинение чужой воле, а готовность к трудному долгому пути в отвлеченные области науки. На этот раз тишина была разорвана криком женщины откуда-то сверху, с балкона:
— Партии коммунистов — ура-а! — И этот экзальтированный выкрик вызвал всплеск аплодисментов.
Правда, не все аплодировали, но воодушевился весь зал.
Дэнкуш поискал ее глазами, узнав голос, хотя слышал его всего несколько раз, да и не в такой обстановке. Это была невысокого роста женщина, очень хорошенькая, с необыкновенно живыми ярко-зелеными глазами; маленькая служащая префектуры, беспокойная, горячая, деятельная. Она всегда выступала на собраниях, была прирожденным агитатором благодаря энергии, излучаемой всем ее существом.
Однажды Дэнкуш пригласил ее к себе, чтоб спокойно побеседовать, как поступал некогда с хорошим учеником, который явно мог бы стать одним из лучших. Он нашел, что она обладает повышенной эмоциональностью, страстностью, но ей не хватает точного знания программы партии. Она была умна, но слишком импульсивна, ей надо было помочь, чтобы ее убеждения упрочились и стали твердыми. Потому он дал ей книги, попросив, чтобы она приходила к нему еще, сказал, что ей следует понять, что в сложных социальных проблемах лучшие решения не всегда сопряжены с немедленными энергичными действиями. Теперь она, вероятно, была одной из тех, кто отлично чувствовал себя в создавшейся ситуации и требовал решительных мер. Эмоциональный порыв хоть и был приятен, но мог захватить и его, Дэнкуша, а поддаваться не следовало…
Он поднял руку, вновь призывая зал к тишине, и спокойным, уверенным голосом очень просто определил текущий момент. Сначала факты, затем попытки городских властей скрыть истину, даже фальсифицировать следствие. Этому любой ценой нужно помешать. Это касается всех. Нужно положить конец наглой спекуляции и преступным вылазкам. Подобные опасные явления приняли большой размах, особенно в отдаленных местностях… Рассказал об общем экономическом положении страны, о последствиях войны, способствующих беззаконию и насилию. Он воспользовался случаем и попытался рассеять сомнения, довольно часто касающиеся полномочий правительства, зная, что сейчас ему будут верить больше, чем когда-либо.
— Реакция, — говорил он, — может воспользоваться и пользуется этими реальными трудностями для того, чтобы подорвать веру в то, что существует новый путь для нашей страны и нашего народа. Дескать, лучше социальное неравенство, разделение на богатых и бедных, чем разруха, спекуляция, беспорядки и преступления… Реакция стыдливо умалчивает о том, что именно желание разбогатеть толкает мерзавцев на бесстыдную спекуляцию и преступления. Не будь у них надежды на возвращение к старому, не было бы и жажды обогащения. Если бы коммунисты не сдерживали стихию алчности и насилия, богатство и власть Карлика бесконечно возрастали бы на всеобщей нищете, и со временем, кто знает, он смог бы превратиться в знатного гражданина, в нового барона Грёдля. Ни один барон не накопил богатства честным трудом, иначе вы все, работающие с утра и до вечера, давно разбогатели бы! Но Карлик не превратится в нового барона, смею вас уверить!
Его слова были покрыты громом аплодисментов, на этот раз единодушных. Люди кричали: «Долой Карлика!» Волнение в зале продолжалось несколько минут. Без ораторских приемов, простыми словами, спокойным, чуть утомленным голосом он смог установить контакт с залом: его не только слушают, но и верят в то, что он сказал.
— А теперь, — заключил он, — каждый в порядке очередности получит слово, чтобы высказаться по поводу тех мер, которые нужно принять. Вместе сделаем необходимые выводы. Я не могу вам обещать, что все и сразу будет хорошо. Для этого потребуется несколько лет работы. Но положить конец беззакониям — это в наших силах, если возьмемся за дело все вместе.
Дэнкуш, предоставив слово желающим, сел и слушал, никого не прерывая.
Одни требовали твердых решений, устранения префекта, вооружения населения, штурма логова Карлика и его банды своими силами или с помощью армии. Другие настаивали на устранении подкупленных чиновников, начиная с полицейских служащих.
Иные ограничивались жалобами на растущие цены, на отсутствие товаров, на «обдираловку» со стороны Карлика. Выступали и моралисты, и теоретики-любители, умные и экзальтированные; скептиков было мало, но нашлись и такие, для которых речь Дэнкуша была не убедительна, они считали, что беспорядки связаны с отсутствием авторитета у правительства, с некомпетентностью некоторых руководителей.
Зал реагировал живо — аплодировал, прерывал, комментировал или останавливал тех, кто говорил много и впустую.
В одном только убедился Дэнкуш: все, что говорилось — умное или глупое, хорошо взвешенное или высказанное сгоряча, — носило характер совершенно искренний и, насколько возможно, беспристрастный. Но в те времена подобные искренние манифестации были делом обычным.
Дэнкуш внимательно слушал, иногда что-то записывал. На его глазах взрослые люди проходили более серьезную школу, чем его бывшие ученики, — школу демократии. Самое важное было то, чтобы ему достало мудрости не требовать мудрости от всех.
Один из ораторов заговорил медленно и витиевато, часто прибегал к изречениям, и зал заскучал. Матус, вернувшийся на собрание из отряда Букура, прервал выступавшего:
— Брось эти разговоры, скажи лучше, как нам уничтожить Карлика?
И в зале загремели аплодисменты, на какой-то миг смутившие оратора. Но, сбившись, он упрямо попытался продолжить речь, еще более путано, так как от волнения утерял нить и безнадежно уклонился от темы. Слушатели стали проявлять признаки раздражения.
Дэнкуш понял, что происходит с оратором, человеком пожилым, заурядным, по-видимому мелким чиновником, который неожиданно решил выступить перед такой массой людей и высказать все, что наболело и чего не смог высказать за всю свою жизнь. Это был отчаянный прорыв из немоты. Отсутствие интереса у слушателей оскорбило его, заставило упрямиться, его вековое унижение выливалось теперь в словесный поток. Сотни, тысячи лет молчания мстили за себя и искали выхода. Поэтому Дэнкуш пришел ему на помощь:
— Прошу, дайте возможность договорить товарищу…
— Ионеску, — подсказал оратор. — Ионеску Ион.
— Товарищу Ионеску. А вы, товарищ, пожалуйста, говорите короче. Сделайте предложение, если можете. Здесь присутствуют сотни людей, которые тоже хотят что-то сказать, мы должны выслушать всех. А потом мы вынесем резолюцию. Итак, по вашему мнению, что нужно сейчас делать?
У Ионеску не было определенного предложения, поэтому он сказал попросту:
— Никакой пощады кровопийце Карлику!
— Отлично, — сказал Дэнкуш. — Мы все так думаем.
Зал разразился аплодисментами, Ионеску сел на свое место довольный.
В этот момент в зал через боковую дверцу, которой пользовались артисты (в этом зале происходили и театральные представления, когда приезжала какая-нибудь труппа), вошел один из членов уездного бюро — Вайс, ждавший в своем кабинете срочных сообщений, Он подошел к Дэнкушу и шепнул ему на ухо:
— Иди к телефону, Бухарест на проводе. Требуют, чтобы мы прекратили эту акцию. Я сказал, чтоб поговорили лично с тобой, они согласились.
— Как прекратить? — спросил Дэнкуш так громко, что его услышали в первом ряду.
— Иди и поговори с ними.
— Ладно, сядь на мое место и дай им высказаться. Я выясню, в чем дело. — Затем обратился к залу: — Меня зовут к телефону. Председательствовать пока будет товарищ Вайс, — и вышел.
Тот, кто начал речь, умолк и после небольшой паузы снова заговорил уже другим тоном и о чем-то малозначительном. Он явно, как весь зал, ждал вестей и тянул время до возвращения Дэнкуша. Его почти не слушали, перешептываясь между собой.
Вдруг Дэнкуш вернулся. От растерянности он забыл спросить, к какому телефону вызван. Все замерли, затаив дыхание. Дэнкуш громко спросил Вайса:
— К какому телефону?
Вайс прошептал ему на ухо:
— Здесь всего один телефон, в кабинете директора, на втором этаже.
Дэнкуш снова вышел, взбежал по лестнице в маленький кабинет и взял трубку. Директор тихо удалился из кабинета, оставив его одного. Голос в аппарате едва был слышен, и Дэнкуш переспросил. Голос стал проявлять признаки нетерпения и просто закричал в трубку:
— Алло, товарищ секретарь, что там у вас за безобразия творятся?
— А кто это говорит?
Дэнкуш услышал имя, хорошо известное в более узких партийных кругах.
— Приветствую вас, товарищ, — сказал он. — Я уже сообщал утром: сегодня ночью был убит рабочий, а рано утром — еще один. Весь город волнуется. Сейчас у нас митинг.
— Так что же, у вас там нет властей, которые могут разобраться? И вы сами проводите следствие, устраиваете манифестации против правительства, против назначенного правительством префекта? Кто вам дал такое указание?
— Разрешите объяснить. Были убиты два человека. Создалось невыносимое положение, организованные банды спекулянтов творят нее, что им угодно, часто с помощью полиции. Я говорил народу…
— Вы, товарищ, бросьте. Это я уже слышал. Я спрашиваю, кто вам дал указание действовать, будоражить город, разбивать блок, арестовывать полицейских? Или это просто самоуправство?
— Да не я арестовал, а прокурор, который отвечает…
— К черту прокурора! Мы получили другую информацию. Вы что, с ума сошли? Слушайте внимательно и делайте так, как я скажу. Есть решение. Прекратите митинг, отправьте людей по домам, заверьте их, что правосудие свершится. А сами ни в коем случае не вмешивайтесь в это дело. У нас есть официальные и законные возможности разрешить вопрос. Вы что, хотите оказаться в оппозиции? Все по домам! Вы отвечаете за это партийным билетом. Вообще, мы подумаем, как с вами быть.