— Прошу тебя, пойми. Так лучше. Иди и скажи им. То, что я говорил в зале, — чистая правда.
Матус опустился на стул, стоящий у стены.
Он тоже ушел из зала возбужденный и охваченный гневом. И пошел с толпой к вилле Грёдль и кричал вместе со всеми: «Долой Карлика!», «Выходи к нам, крыса!» Но кроме выкриков, они ничего не могли сделать. Никто из этой безоружной толпы не рискнул переступить ворота, войти во двор, штурмовать виллу. Он лично сделал бы это, рискуя жизнью. Но кто бы последовал за ним? Он чувствовал себя сломленным и опозоренным и пришел сюда, к Дэнкушу, будучи убежден, что найдет поддержку. Он догадывался, что Дэнкуш согласен с ним, хоть и дает совет пойти и успокоить толпу. Теперь он и рад бы сделать это, но не мог. И не только потому, что не понимал зачем. Поэтому он признался чужим, изменившимся голосом:
— Не могу. Я не могу их успокоить. И никто не сможет.
— Ты должен. Как бы тяжело ни было, — сказал Дэнкуш.
Матус ничего не ответил, лишь отрицательно покачал головой.
— Беда будет. Бандиты начнут стрелять в нас.
— Именно поэтому. Мы все пойдем туда, и ты с нами, и скажем им, что нужно расходиться. Раньше или позже, но справедливость восторжествует.
Тогда Софронич сказал:
— Будь спокоен. Карлик и его банда не станут стрелять первыми. Можете не сомневаться.
— Откуда вам это известно? — удивился Дэнкуш.
— Я же знаю, что он не идиот. Если начнет стрелять, он погиб. А так — у него еще есть надежда. Теперь он не может позволить себе пойти на кровопролитие.
Услышав слова Софронича, рыжий Матус встал и сказал:
— Я иду, — и быстро направился к выходу.
— Матус, — крикнул ему вслед Дэнкуш, — что ты собираешься делать? Немедленно вернись!
Матус обернулся и глянул на него пустыми глазами.
— Что ты хочешь сделать? Отвечай, когда тебя спрашивают, не молчи.
Но Матус молчал.
— Ты хочешь подставить лоб? Или убить Карлика?
Ответа не последовало.
— Ты думаешь, этот бандит стоит твоей жизни, твоей молодости? Нет, не стоит. Кроме того, твоя жизнь принадлежит не только тебе, а всем нам с того момента, как ты вступил в наши ряды. Никто из нас не принадлежит только себе.
— А я так жить не могу, — ответил Матус, но не ушел, остался стоять у дверей, представляя себе не то с замиранием сердца, не то с наслаждением, как пересечет пустынный двор с пистолетом в руке, показывая, что он вооружен, и дорого продаст свою жизнь. И если, когда он переступит порог того дома, кто-нибудь, даже сам Карлик, выйдет ему навстречу, он тут же нажмет на курок, они глянут друг на друга, выстрелят одновременно и молниеносно упадут мертвыми.
В эти минуты смерть для Матуса была бы великим облегчением: она спасла бы его от позора, от чувства беспомощности, дала бы возможность победы. Тяжелее всего было отказаться от всего этого.
— Леордяна отвезли в морг. Прибыл главный прокурор, еще один прокурор, и Месешан.
— Что же дальше? — спросил Дэнкуш.
— Кое-кто из нас воспротивился этому, они арестовали троих и отправили их в полицию.
— Мы должны вмешаться, — сказал Дэнкуш. — Такое нельзя допустить. Не те времена…
Но он не успел высказать до конца свою мысль, ему сообщили по телефону, что через несколько часов прилетит на военном самолете ответственный товарищ. Нужно отправить кого-нибудь к месту приземления для подачи светового сигнала. До той поры сохранять спокойствие.
— Матус, — сказал Дэнкуш. — Прилетает товарищ из центра. Пойди возьми людей, расставьте сигнальные огни для посадки. Видишь, все становится на свои места.
Матус ушел с тяжелым сердцем.
В это время в кабинете префекта главный прокурор говорил своему молодому коллеге и подчиненному Мане:
— Твое несчастье, дорогой, в том, что весь этот кавардак затеял один Дэнкуш. Его обезоружат сами партийцы.
— Он злодей, — воскликнул префект. — Хорошо, что мы отделаемся от него.
Помощник прокурора Маня не ответил. «Может быть, я ошибся, — думал он, — но пусть коммунисты знают, что я остаюсь в их распоряжении. Как бы там ни было, я сыграл свою роль. Если я не буду крепко и как можно дольше держать власть в руках, этот любезный господин в охотничьем костюме, срочно вызванный из леса, уничтожит меня, даже пикнуть не успею».
— Ты проиграл, господин Маня, потому что пренебрег законностью, — сказал главный прокурор и весело похлопал его по плечу. — Я напишу на тебя рапорт генеральному прокурору королевства. Ты проиграл, и баста. Не так делается политическая карьера.
— Допустим, — ответил Маня, а прокурор воскликнул:
— Господин Флореску, нет ли у тебя рюмочки водки, я продрог на охоте, а потом тут эти болваны…
Глава XIV
Господин Сайрус Уорнер был одним из самых влиятельных владельцев влиятельной газеты «Сан», которую унаследовала его мать от отца, Бэрча К. Бэрча, первого человека, сумевшего организовать прессу так, как его друзья и современники Меллон, Фрик и Рокфеллер сумели организовать производство. Это была бурная эпоха, когда стало понятно, что нет никакой нужды быть президентом или королем, чтобы стать самым значительным человеком в стране, и что любая страна может оказаться во власти невидимых империй — от колбасной до газетной.
Конкуренцию не нужно ограничивать или уничтожать, можно прибегнуть к так называемому поглощению. И бывшие конкуренты, если они люди порядочные, окажутся вице-председателями компании. Если же они непорядочные, тогда их нужно давить любой ценой.
Когда жаркая перепалка с «Дейли ньюс» надоела ему и все возможности были исчерпаны, Бэрч К. Бэрч купил пушку и установил ее напротив вражеской редакции. Он не собирался палить по зданию, а использовал ее как символ своей решимости сражаться. Полемика прекратилась, а его популярность невиданно возросла. Вскоре он подпортил карьеру нескольким сенаторам, один из них даже покончил с собой в Капитолии.
После этого «Сан» стала серьезной, весомой газетой, даже с либеральным направлением, и, начиная с Рузвельта, каждый президент читал утром передовицы этой газеты, задумчиво прихлебывая кофе.
Когда закладываешь основание династии, нуждаешься в потомках. К несчастью, у Бэрча К. Бэрча были только дочери, и они отказались выйти замуж по его указке.
Две из них вышли за европейских аристократов, и их потомки по этой линии скучали в палате лордов, а третья, самая взбалмошная, даже этого не пожелала, чтоб доставить себе удовольствие числиться одной из дочерей великого Бэрча. Она вышла замуж за американца из старой добропорядочной семьи, но решительно ни к чему не пригодного, кроме игры в бридж, которую он так изучил и достиг в ней такой элегантной виртуозности, что кузен его шурина, лорд Розбэрри, пришел к заключению, что люди податливей травы. После сыгранной в Ницце партии он сказал своему приятелю, что шестьсот лет нужно подстригать траву, чтобы получить настоящий английский газон, но меньше ста, чтоб сотворить джентльмена, и он не знает, хорошо это или плохо, но подозревает, что скорей плохо.
Сын этого законченного джентльмена, Сайрус, не захотел играть в бридж или встречаться с государственными мужами в часы отдыха. Он предпочитал видеть их в рабочее время и стал журналистом, как и его дед. Но не магнатом прессы, а просто репортером и комментатором.
Его самолюбие было уязвлено тем, что никто не верил, будто он, внук основателя, а затем и главный акционер газеты, умеет сам сносно писать. Тогда он, чтобы убедить всех, стал вести себя как молодой честолюбивый репортер, рожденный в хижине, и пользовался своим настоящим положением лишь для того, чтоб еще больше преуспеть в делах. Недоверие окружающих, а может быть, и неуверенность в себе обязывали его стать популярным журналистом, статьи которого публиковались одновременно в пятидесяти газетах «от побережья до побережья». Он не принимал на себя руководство газетой из самолюбия, зато стал самым авторитетным комментатором и разъезжал по всему миру, встречаясь с весьма влиятельными людьми и с массой менее влиятельных.
В тот зимний полдень, когда он прибыл на своей машине в городок северной Трансильвании, о котором никогда не слыхал ни один из читателей газеты «Сан», он приготовился прибавить несколько имен к разряду незначительных людей. Для господина Уорнера доктор Шулуциу был человеком безвестным, хотя в этом городе и считался фигурой. Великий журналист приехал сюда, чтоб пополнить свои представления о послевоенных политических волнениях.
За последние два-три месяца он наблюдал несколько гражданских войн в Азии, Африке и Европе и прибыл сюда, прослышав, что в этом укромном уголке мира «анархия показывает зубы». Господин Уорнер намеревался написать «книгу о насилии». Его идеи в основном не очень-то отличались от идей доктора Шулуциу, с той лишь разницей, что его пленяли именно те явления, которых местный политик избегал и, узнавая о них издалека, предавался великой скорби.
Например, господин Уорнер в любом случае предпочел бы беседу с Карликом беседе с Шулуциу, в то время как доктор Шулуциу ни в коем случае не хотел встречаться с главарем банды, хотя на деле их судьбы были тесно связаны.
Прибывший в сумерки журналист проехался на машине по улицам города, заметил волнения горожан и даже присутствовал при том, как толпа покидала зал «Редуты», направляясь к вилле Грёдль.
Неоднократно он наблюдал толпы народа, выходящие на демонстрации, берущие штурмом здания. Видел городские стены, покрытые надписями. Он побывал в Барселоне в 1937 году и недавно, в 1945-м, — в Афинах.
Это зрелище было не только внушительным для такого маленького, затерянного в глуши города — оно по сути своей интересовало журналиста. Он всегда что-то упускал в этой стихийной силе, что-то всегда оставалось для него сокрытым. Он мог понять толпы, организованно выступающие с плакатами на демонстрациях, шагающие стройными рядами, выкрикивающие лозунги. Он признавал за ними, даже в тех случаях, когда они прямо или косвенно были враждебны ему, мощную волю кого-то, кто объединял их, подобную воле своего деда, великого Бэрча, основателя газетной империи, которая невидимыми сетями опутывала города. И он восхищался подобной силой, когда она сохраняла невидимый ореол, когда не превращала мир в казарму.