Гости пришли все в черном, с едва заметными проблесками надежды на суровых лицах. Но в подобных печальных и трагических обстоятельствах все должно иметь торжественный вид, ведь ничто другое не заменяет так успешно истинную скорбь, как торжественность. И она должна проявиться не только в момент прибытия знаменитого гостя, а продуманно оттенять весь визит. Гости не расселись по комфортабельным креслам, чтобы не подыматься навстречу Сайрусу Уорнеру. Все ждали стоя, были немногословны, стараясь не затевать пустых разговоров. Предпочитали молчать, собравшись в кружок, черный фрак рядом с черным фраком, словно созванные для какой-то неизвестной игры.
Без четверти девять из верных источников получили известие о том, что произошло в префектуре, на вокзале, в зале «Редута» и на вилле Грёдль.
Коммунисты дали отбой, им приказали сверху. Дэнкуш извинялся перед собравшимися, вместо того чтобы держать пламенную речь. Толпа по собственной инициативе направилась к вилле, собралась вокруг и кричит. Народ разочаровался в Дэнкуше!
— Недурно, совсем недурно — пусть знают, кто их друзья. Сначала подстрекают, а потом бросают на произвол судьбы, — задумчиво сказал доктор Шулуциу.
— Это очень, очень забавно! — воскликнул доктор Александру Киндриш. — Теперь наступил момент, когда стадо осталось без пастыря, мы должны повести эти массы. Мы должны подогреть их, превратить это движение в длительную манифестацию протеста против сговора властей с подонками общества. Я сейчас же пойду туда — ну его к черту, этого американца! Если они придут, пусть приходят и не повидав меня. Пробил час, великий час борьбы и наступления!
— Мы, кажется, утром иначе рассудили, дорогой Александру, — укоризненно сказал доктор Шулуциу и даже позволил себе поднять палец в знак упрека.
— Но положение было другим. Теперь Дэнкуш бросил их.
— Мы еще не все знаем. Пусть они еще покипят, так будет лучше. Мы партия порядка, и я не хочу, чтоб здесь повторились события восьмого ноября[35].
— А вдруг подручные Карлика откроют стрельбу? Пусть прихлопнут кое-кого из тех, кто сдуру пошел за коммунистами, — скорее промычал доктор Влад и, держа руки в карманах, стал выбивать пальцами на бедрах ритмы марша Радецкого: «дум-дум-дум».
— Ох, брат Алоизиу, — столь же укоризненно сказал доктор Шулуциу. — Иногда мне кажется, что вы циник. Бедный, заблудший народ! Не к лицу нам желать, чтоб пролилась кровь. Кроме того, разочарование сильней отчаяния. Если мы вмешаемся, ничего не добьемся. Мы должны, разрешите мне так выразиться, отучить их от нынешних методов. Покамест полегчало, и на том спасибо. Нельзя терять выдержку!
Все молчали, лишь теснее сбились в черный кружок своих фраков в ожидании гостя. Он прибыл ровно в девять.
Внешность Сайруса Уорнера несколько разочаровала собравшихся. Они ожидали увидеть великана, вроде доктора Влада, энергичного и быстрого, как доктор Киндриш, мудрого, как доктор Шулуциу. Крупного, солидного мужчину, попыхивающего толстой сигарой, как Уинстон Черчилль, одобрительно похлопывающего их по плечам, заполняющего собой все помещение, чтоб они, как дети, заблудившиеся в лесу, почувствовали себя под опекой и охраной нашедшего их добродушного лесничего, с ружьем на плече и полным патронташем вместо пояса.
Сайрус Уорнер был не таким. Скорее, низкого роста, как и дед его, Бэрч К. Бэрч, худощавый, часть лица прикрыта большими очками в золотой оправе, одетый в мягкий серый пиджак, вовсе не претендующий на элегантность, в удобных туфлях на толстой подошве — ни дать ни взять обыкновенный турист. Только белые нервные руки выдавали его породу, однако никто этого не заметил, кроме доктора Шулуциу, который встретил его грустной улыбкой и любезными словами.
— Мои друзья, которых я разрешу себе представить вам, поинтересовались, как вы доехали, и я сказал им, что ваше путешествие прошло благополучно, — перевел его слова доктор Кайюс.
— Йес, сэнк ю, — ответил Сайрус Уорнер и тут же заскучал.
То же общество, находящее свое последнее утешение в строгом церемониале, в предписанных этикетом костюмах, в домах с высокими потолками, играющее в спокойствие, когда все вокруг кипит, в уверенность — когда вокруг все зыбко…
Сайрус Уорнер вспомнил бесконечно долгий банкет с шестьюдесятью видами блюд, на котором он присутствовал полгода назад в одной из китайских провинций, банкет с куда более отработанным и древним ритуалом. Во главе стола сидел старец со сморщенным лицом, которое еще сильней съеживалось, когда он улыбался. Справа от него сидел он, Уорнер, слева — командир гоминьдановского гарнизона, за ним — по нисходящей — офицеры и мандарины. Один из молодых мандаринов ничего не ел, он стоял сзади, между ним и старцем и переводил. Все было так чинно, утонченно и полно величайшей вежливости, церемонных жестов и глубоких поклонов. Беседа была преисполнена символов и поэзии, она была изящна, как рондо, написанное в честь самовластной принцессы самым талантливым и прославленным придворным поэтом. Но любопытнее всего было соседство за столом истинных мандаринов и грубых офицеров с каменными лицами, которые по-обезьяньи подражали ритуалу. Какой-то жандармский полковник совершил, видимо, оплошность в ритуале, и тогда мандарины почти незаметно переглянулись из-под прикрытых век. Приходилось быть снисходительными к солдафонам, ибо в течение всего банкета, в паузах беседы, слышны были залпы орудий 8-й коммунистической армии, которая нарушила перемирие, и генерал вздрагивал при каждом залпе.
Только старец оставался невозмутимым и излагал свои заветные мысли.
— Скажи досточтимому гостю и летописцу из дружественной мне страны, что ничто из сущего не может не существовать. Как вечно пребудут лотос, реки и облака на небе, так пребудут и страны, а в странах — правители.
От него, произносящего эти красивые слова, которые приятно щекотали слух гостей-мандаринов, единственно способных понять всю тонкость его мудрости, пропадающую в любом переводе, даже на южнокантонский диалект, веяло такой убежденностью, что все они почувствовали себя лучше. «Что есть — то было; что было — то будет!» На стороне избранных сотрапезников был зримый мир и незримый дух, символы, сквозящие за видимостью вещей; обитель предков и великое колесо вселенной, по спицам которого все удостоенное скользит к извечному и невозмутимому центру.
Но Сайрус Уорнер видел, как этот погруженный в отвлеченные сферы философ покупал руки, которые должны были его защищать. Всего два дня назад он видел перед паровозным депо шестьсот виселиц, возведенных генералом, а повешенные висели по двое на каждой балке и с легким стуком при порывах ветра сталкивались ногами. Конечно, Китай велик и китайцев много. Но тысяча двести повешенных — это такое зрелище, которое никого не оставит равнодушным. Сайрус Уорнер почувствовал себя затерявшимся, как ребенок в лесу. Мертвецы, когда их так много, уже не мертвы, а живы, они — вечное олицетворение смерти, которое может существовать лишь на границе между жизнью и смертью.
Сайрус Уорнер судорожно сжал руку адъютанта — полковника, который его сопровождал. Тот почувствовал его волнение и спокойно сказал:
— Тылы фронта должны быть обеспечены. Его высокопревосходительство генерал-губернатор распорядился показать вам это зрелище, чтобы вы уверили американский народ, что мы беспощадно боремся здесь против беспорядков. — Затем добавил без всякой связи с предыдущим: — Я люблю бейсбол. Я не проиграл ни одного матча в Вест-Пойнте…
— Мы здесь защищаем ценности цивилизации, — сказал профессор Пушкариу на приличном английском языке. Он уже не мог сдержать себя. — Но требуются еще радикальные реформы для того, чтобы вовлечь массы в новые формы цивилизации нашего века. Корпоративные объединения были скомпрометированы фашистами, которые не поняли их связи с демократией и свободой.
Сайрус Уорнер невнимательно слушал эти теории. В каждом охваченном волнениями городе, где он побывал, есть и реформаторы и суровые консерваторы, и ни тем ни другим ничего не удается. Он вежливо кивнул головой, показывая, что слушает внимательно. Он уже слышал тысячи вариантов подобных теорий, не произведших на него никакого впечатления. Он уже полностью пришел в себя после того краткого смятения у виллы Грёдль и мог теперь улавливать сходство этой встречи с многими предыдущими. Правда, говоривший был явно возбужден, охвачен настоящим беспокойством. Речь его была длинной, путаной, изобиловавшей ненужными отступлениями. Сайрус Уорнер понял, что этот человек, наверное, десятки лет ждал случая передать всему миру свои провинциальные соображения. Поэтому Уорнер вооружился терпением и только играл роль заинтересованного человека — кивал, как бы подтверждая, что речь идет о чем-то весьма важном, напрягался, когда тон речи указывал на необходимость осознать еще одну тонкость, отдаленно связанную с главной темой.
Остальные были смущены. «Бестолочь этот Эмиль», — думал каждый. Профессору Эмилю Пушкариу было уже около шестидесяти, и вряд ли следовало ждать от него какого-то толка. Но Тибериу Шулуциу явно был опечален неуклюжестью своего старого друга, «бедного Эмиля». Доктор Киндриш давно знал, что Эмиль может целый вечер рассказывать биографию Людовика XVI и перечислять его любовниц, но никогда не смог бы выиграть даже на сельских выборах. Того и гляди, сейчас начнет излагать гостю очередную биографию…
Но доктор Алоизиу Влад затомился, откровенно зевнул до слез и толкнул в бок оратора — тот чуть не согнулся пополам. Сайрус Уорнер заметил этот жест и про себя усмехнулся — теоретики и реформисты повсюду не пользуются большим уважением:
— Послушай, Эмиль, что ты его заговариваешь?
— Я говорю, что реформы, которые интегрируют…
— Брось болтовню. Спроси, когда их ждать?
Профессор Пушкариу растерянно посмотрел на него.
— Кого ждать?
— Эх, простофиля! Спроси его, когда они придут? — снова толкнул его локтем доктор Влад.
— Чего хочет этот уважаемый джентльмен? — спросил Уорнер, повеселев.