— Позаботьтесь о пилоте, — и кивнул последнему.
— Благодарю вас, — ответил пилот, — но мне нужно возвращаться в Бухарест. Честь имею.
— Спасибо, капитан.
Все услышали уверенный, твердый голос Григореску.
Он сел в ближайший джип рядом с шофером, и машина тронулась к уездному комитету партии. Первые пять минут Григореску молча глядел в окно и не видел ничего, кроме низеньких крестьянских домиков, с окнами, освещенными керосиновыми лампами. Этот почти сплошь крестьянский квартал, рядом с «базарным кругом», не был электрифицирован. Затем пошли улицы, освещенные электрическими фонарями, редкими и бледными, а на перекрестке, напротив пожарной каланчи, он заметил первую толпу — признак событий, которые привели его сюда.
— Медленнее, — сказал он шоферу, и машина, едва двигаясь, миновала молчаливо темнеющие группы людей.
Никто не обратил особого внимания на проезжающих, хотя Дэнкуша и узнали.
Джип повернул на главную улицу, в это время пустую, и за несколько минут домчался до здания уездного комитета партии.
«Что он из себя представляет?» — думал Дэнкуш, глядя на широкие, могучие плечи Григореску (явно плечи заводского рабочего), обтянутые курткой из блестящей кожи. Фуражка была тоже кожаная.
Еще при встрече Дэнкуша поразило его лицо: крупный острый нос, широкие ноздри, выпуклые дуги густых бровей, сильно выступающие скулы и нижняя губа создавали впечатление необычайной динамичности, — казалось, в этом человеке действует какая-то сила, которая не желает мириться ни с чем плоским и стремится создать естественный рельеф, подобно тому как сила магмы, давящая из недр, волнообразно распирая тонкую земную оболочку, образует горы и моря.
Они поднялись по лестнице в зал, где застали остальных членов бюро, вставших при их появлении. Григореску с каждым поздоровался за руку, снял кожанку и самым естественным образом занял обычное место Дэнкуша, положив на стол свои большие, сильные руки.
Вошедший за ними Матус сел на стул, стоящий у стены.
Григореску глянул на него и спросил:
— Вы тоже член бюро?
— Нет, — ответил Матус, — я от молодежи.
— Тогда в чем дело?
— Я тоже участвовал в акции и хочу кое-что вам сказать. Мы не позволим, чтобы бандиты…
— Хорошо, — коротко прервал его Григореску. — Подождите в приемной, мы вас вызовем.
Матус вышел без лишних слов и, вместо того чтобы почувствовать себя обиженным, наоборот, успокоился и сел в ожидании возле дверей. Его воинственная душа сразу признала в посланце Центрального комитета командира, и он преисполнился к нему доверия.
— Товарищ Дэнкуш, — начал Григореску, — проинформируйте подробно о положении вещей. Что произошло, какие меры приняты, каковы результаты принятых мер.
Дэнкуш изложил все прямо и просто — рассказал об убийстве на вокзале, об убийстве Стробли, об отношении к этому народа, об отношении властей, о местной ситуации, о черной бирже и обрисовал Карлика и его маленькое королевство.
— До этого, до убийств, вы просили префекта принять меры?
— Да, и не раз, но безрезультатно.
— Вы сообщали об этом высшим органам партии?
— Да, и неоднократно. Но нам ответили, что подобные явления существуют и в других уездах и что меры будут приняты.
— Вы уверены, что этого Строблю убили подкупленные полицейские, чтобы замести следы?
— Да. Ведь после первого же следствия прокурор Маня арестовал комиссара Месешана, но главный прокурор освободил его по требованию префекта.
— Так, — задумчиво произнес Григореску. — Хорошенькое дело!..
— Сегодня после обеда уездный комитет критически проанализировал действия, предпринятые товарищем Дэнкушем, — заметил Софронич, — и пришел к заключению, что мы оказались в хвосте масс, что мы рисковали многим, не обсудив положения с политической точки зрения. Какой смысл было устраивать митинг, в какую стратегию он вписывался? Если бы бандиты стали стрелять в народ, кто бы ответил за это?
— Прав товарищ…
— Софронич. Ион Софронич, — подсказал тот со всем положенным уважением перед персоной, воплощающей в себе принцип демократического централизма.
— Товарищ Софронич прав, но ошибка началась раньше. Вы не должны были допускать подобного положения. Надо было энергичней требовать поддержки центра, строже контролировать действия полиции. Кто вас услышит, если вы не кричите?
— И все же нельзя терпеть убийства невинных рабочих!
— И не потерпим. Вы допустили это, докатились до такого кризиса. Теперь мы должны ознакомиться с положением вещей конкретно, на месте.
Григореску снова надел кожанку и, сопровождаемый почти всеми членами бюро, вышел, направляясь к вилле Грёдль, где еще толпился народ.
Матус отрапортовал им по-военному:
— Я установил посты наблюдения вокруг всего бандитского гнезда. Даже если народ разойдется по домам, Карлик от нас не сбежит.
— Хорошо. Правильно, — улыбаясь, ответил Григореску. — Но теперь требуется другое! Через час соберите представителей всех партий нашего блока, кроме префекта. А через полчаса пригласите в комитет молодого прокурора Маню. Понятно?
— Есть, — ответил Матус и, всех опережая, побежал по ступенькам вниз.
Григореску, Дэнкуш и остальные члены бюро отправились на машине к вилле Грёдль. Здесь толпа была уже не так многочисленна, люди разбились на группы. Время от времени все же раздавались еще угрожающие Карлику возгласы. Перед джипом народ расступился, и Григореску вышел из машины.
— Добрый вечер, — поздоровался он.
Ответ был вялый, — очевидно, народ узнал членов бюро, но не очень был к ним расположен.
— Выйди и все скажи им, дядя Георге, — крикнул кто-то.
И Георге, сцепщик, вышел вперед, спокойно и вежливо приветствуя вновь прибывших:
— Добрый вечер, господа!
— Не такие уж мы господа, — поправил его Григореску и протянул ему руку, представляясь: — Меня зовут Григореску, я из Центрального комитета партии.
— О́нэ, Георге, — представился и сцепщик. — Железнодорожный рабочий. Хочу сказать, чтоб вы знали. Мы не вернемся на работу, пока не добьемся правды. Сначала вы были с нами, а потом раздумали. Тогда мы создали свой комитет действия, мы не раздумали. Так что извольте это знать, а префекта уберите — речь идет не только о Карлике.
— Вы намерены объявить политическую забастовку? — спросил Григореску.
— Не знаю, политическая она или нет. Но так дальше не пойдет.
Григореску задумался. Он впервые разрешил себе предаться воспоминаниям, хоть у него и была великолепная память. Долгие годы, в особенности с 23-го августа[37], когда он был освобожден из заключения, он не позволял себе предаваться воспоминаниям. Принимал решения, отвечая самому себе на вопросы: что нужно делать? Кто должен сделать? Каким образом? Он работал с утра до ночи, разъезжая по стране, возвращаясь и докладывая о проделанном, получал новые задания и выполнял их. И лишь однажды за весь этот период отвлекся от своей работы — отлупил двенадцатилетнего сына, найдя у того пистолет. С тех пор он вряд ли видел свою семью. Работал без выходных дней, как-то взял два дня отгула, которые проспал почти без перерыва, и опять почувствовал себя бодрым. Его тело и ум работали, как хорошо отрегулированная машина, созданная для того, чтобы действовать по 18 часов в сутки.
На этот раз он задумался не только потому, что требовалось разобраться в создавшемся положении. Забастовка теперь — это серьезное дело. Он за свою жизнь не раз организовывал забастовки и знал, что никто с легким сердцем не принимает такого решения. «Запретить им нельзя, — думал он. — Но и уступать тоже нельзя, ведь они требуют того, чего мы не можем дать немедленно».
— Послушай, дядя Георге, — просто сказал он, — перед тем как объявить забастовку, напиши на бумажке требования и приходи часа через два в комитет, потолкуем. Если понадобится, организуем и забастовку.
— Не понимаю, вы сами организуете ее? — спросил Георге.
— А кто же? Конечно, мы и профсоюзы. Забастовка иначе не делается. Возьмите меня в советники. Буржуи не очень-то разумеют в этих делах.
— Не очень, это правда. Но и вы не умеете их приструнить. И сами берете себе в советники буржуев. Значит, мы квиты.
«Он зубастый, злой и умный. Как же это он не примкнул к нам? — подумал Григореску. — Видно, пользуется авторитетом. Выступает от имени всех!»
— Пусть будет, как говоришь, дядя Георге, — сказал он ему, как старому знакомому (в каком-то смысле, так оно и было, он уже встречал подобных людей). — Но повремените часа два. Если что — переходите к действиям. Я же повторяю свое предложение: возьмите меня в советники. Я в этом разбираюсь лучше, чем господин министр Шулуциу.
— Ну что же, сейчас дело к ночи. Мы не на работе. Подождем два часа.
— А на вокзале кто-нибудь работает?
— Конечно. Там господин начальник, — ответил Георге.
Лишь тогда Григореску поглядел на затемненную виллу пристально, с напряженным вниманием. Потом круто повернулся.
— Итак, до встречи через два часа. А пока — смотрите в оба, чтобы не испарились наши «клиенты», — сказал Григореску и сел в машину. Затем обратился к Дэнкушу: — Какого черта вы допустили такое? Пришло бы в голову оппозиции воспользоваться этим случаем, поглядели бы вы, в какой попали бы переплет! Забастовка, организованная царанистами против правительства, возглавляемого коммунистами! Красота! Лучше бы не начинали, чем бросать на полпути.
— Мы получили такие инструкции, — тихо сказал Дэнкуш. — Но я понял, что тут произошла ошибка.
— Хорошо, что хоть это понял, — ответил Григореску и умолк.
В здании комитета их уже ждал прокурор Маня, с невозмутимым видом сидевший на стуле. Если его вызвали теперь, когда кто-то прибыл из Бухареста на самолете, значит, он не ошибся. Если его оставят в должности, все будет ясно. Когда в дверях показался Григореску, он встал и представился.
— Прокурор Юлиан Маня. Мне сообщили, что вы вызывали меня.