Григореску внимательно посмотрел ему в глаза, словно взвешивал его. Экзамен он выдержал — в мыслях Григореску мелькнуло одно только слово: «Годится».
— Пойдемте-ка в кабинет поговорим, — предложил он прокурору.
Он вошел первым и пригласил того сесть. Сам же лишь прошелся взад-вперед, чтобы размяться, и остался стоять. Он летел в самолете, проводил совещание, сидел в тесной машине и весь занемел.
— Скажите, вы коммунист? — спросил он Маню.
Прокурор неопределенно повел головой. Ему нужно было быть начеку и не спешить. Его судьба явно была в руках этого человека, он это понял, как только тот появился в дверях. И не только его личная судьба. Рука у приезжего железная, это бросается в глаза. «Если я отвечу «да», он сразу почувствует неправду, если скажу «нет», возможно, будет лучше, но он станет осторожничать, полагая, что у меня навязчивая идея правдоискательства», — пронеслось в мыслях прокурора. Это был для него кульминационный момент, и он нашел четкий ответ:
— Я готов вам помочь!
— Почему? — спросил Григореску, но тут же отвлекся от этого вопроса. — Ладно, это мы обсудим в другой раз, теперь не время. Лучше скажите мне вот что: вы совершенно уверены, что комиссар Месешан ликвидировал столяра для того, чтобы покрыть Карлика?
— Совершенно уверен.
— Можете доказать? — спросил Григореску, сверля его взглядом.
Ему понравилась уверенность прокурора, тут же стало ясно, что это человек дела. «Он будет нам полезен: без гонора и точен, как хорошо налаженная машина».
— Да. Это мне не трудно. Но я не могу действовать через голову главного прокурора.
— Главный прокурор подкуплен?
— Нет, но ему не по душе ваши методы, и из антипатии он может тянуть дело, совать палки в колеса.
— Плохо и то и другое. Главное сейчас — быстрота.
— Знаю, — ответил Маня. — Народ недоволен и легко может изменить направление атаки.
— Верно, — сказал Григореску. — Вот что, начинайте расследование. До завтрашнего утра вы являетесь главным прокурором.
Маня, казалось, не слышал этой последней фразы и не изменил выражения лица. «Это лишь начало», — подумал он. И перешел прямо к делу:
— Скорей всего, сейчас Месешан выбивает показания из жены убитого столяра. Я поеду туда и буду держать вас в курсе.
— Ладно, ступайте. И не беспокойтесь насчет главного прокурора.
Когда Григореску вернулся в зал, где обычно проходили заседания уездного комитета партии, там уже собрались представители других группировок и партий общего блока. Григореску пригласил их сесть вокруг стола и попросил уточнить ситуацию. Он услышал от них примерно то же, что и раньше, и осторожно сказал:
— Предлагаю проголосовать за решение, требующее немедленного наказания виновных.
Представители блока одобрили решение, которое Григореску продиктовал машинистке, и все подписали его.
— До свидания, господа, — сказал Григореску, — мы снова соберемся завтра после обеда, — и, когда в помещении остались одни коммунисты, заказал срочный телефонный разговор с Бухарестом.
— С товарищем М., — сказал он в трубку. — Говорить будет Григореску.
На другом конце провода кто-то что-то возразил, и тогда впервые Григореску повысил голос.
Все присутствующие вздрогнули. Это была новая черта в делегате, ранее столь сдержанном.
— Вызови его с любого заседания, хотя бы тебя за это уволили! Здесь самое важное. Жду у телефона.
«Здорово! — восхищенно подумал Дэнкуш. — Здорово! Я бы так не смог!..» Софронич замер от восторга, хотя и чувствовал еще едва уловимую неприязнь к прибывшему, но ее он никогда и нигде не выскажет до конца своей жизни. В этот миг он безошибочно понял, какое место его ждет в будущем. Он рожден писать доклады, а не принимать ответственные решения.
Товарищ М., очевидно, подошел к аппарату. Григореску спокойно сказал:
— Рад вас приветствовать! — В его голосе прозвучали теплые нотки.
Они познакомились еще в заключении и понимали друг друга с полуслова, улавливая недоговоренное. Десятки микрофонов не выявили бы, о чем идет речь, если они хотели скрыть от посторонних ушей нечто такое, для чего еще время не приспело.
У товарища М., как и у Григореску, были свои твердые убеждения. И оба были наделены острым чувством реальной действительности. Хорошо знали, что, когда и где возможно, а что — нет.
— Положение серьезное, — докладывал Григореску. — Рабочие готовы объявить политическую забастовку, если мы поддержим префекта, который не пользуется никаким авторитетом, даже в партиях блока. Участники блока подписали решение вместе с нами. Необходимо срочно отстранить префекта по телеграфу, очистить полицию от подкупленных элементов и ликвидировать банду спекулянтов. Мы передадим на распределительные пункты все, что у них конфискуем, потому что здесь дело пахнет голодом.
Товарищ М. сказал что-то, Григореску ответил:
— Выдвигайте, сделайте одного из них секретарем или министром, чтобы успокоить господина Татареску.
Последовала пауза, затем Григореску сказал:
— Хорошо, только по телеграфу, сегодня же ночью. Конечно, я принимаю, какие могут быть еще разговоры? Завтра утром сообщу вам, что предпринято. Политическая забастовка была бы несчастьем, и только таким образом можно ее избежать. Желаю удачи. Ничего, пока еще не устал. — Григореску положил трубку и минуты две-три молчал, глядя куда-то в пространство. Члены бюро тоже молчали, не решаясь задавать ему вопросы.
— Пришли представители комитета действия, или как они его там называют?
— Только что пришли, — ответил кто-то.
— Пусть войдут, — сказал Григореску и сел на стул.
Вошли пять или шесть рабочих во главе со сцепщиком Георге и остановились у дверей.
— Ну как, дядя Георге, написали ваши требования?
— Да, — ответил старый железнодорожник и протянул лист бумаги, исписанный от руки, который Григореску быстро прочитал, положил на стол, чистой стороной листа кверху.
— Это уже устарело. Следствие будет вести молодой прокурор. Месешан отстранен от должности.
— Кем и когда?
— Мною сейчас. Я назначен новым уездным префектом сегодня, ну, скажем, пять минут назад.
В зале воцарилась тишина. Затем Григореску снова заговорил.
— Есть еще вопросы? — обратился он к рабочим.
— Нет, пока нету, — ответили они, пристально и с недоверием глядя на него.
— Ну, тогда всего вам хорошего. Заходите ко мне в любое время, когда вам что-нибудь будет неясно. Для вас у меня всегда найдется свободная минута.
— Будьте здоровы, — ответили члены делегации и направились к выходу.
— Спокойной вам ночи, — сказал и старый сцепщик. Григореску пожал ему руку.
— Не забывай, заходи ко мне.
После их ухода остались только члены бюро. Григореску закрыл заседание, не начиная прений.
— Товарищ Дэнкуш, зачем вы установили здесь телефон, если не пользуетесь им?
— Наверное, я просто не умею по-настоящему пользоваться телефоном, — задумчиво ответил Дэнкуш.
Любопытно, он почувствовал облегчение оттого, что не на нем теперь лежит ответственность, испытывал неловкость от допущенных ошибок и одновременно чувствовал какое-то неясное беспокойство.
— Вот что вы упустили, если говорить теоретически. После прихода к власти государство является главным инструментом революции. Государство! Конечно, — добавил он несколько погодя, — надо опираться на массы, иначе нельзя. Но когда министерство внутренних дел, министерство юстиции и главная прокуратура в наших руках, нечего митинговать, чтобы добиться того, что нам нужно.
Было десять минут одиннадцатого. За три часа Григореску разобрался в ситуации, разрешил все вопросы и теперь ждал вести из Бухареста, которая поступила ровно в одиннадцать. Его утвердили в должности префекта вместо Флореску. Группировке либералов в порядке компенсации предоставили один пост заместителя министра, так что все были удовлетворены. В четверть двенадцатого Григореску поднялся по лестнице в здание префектуры в сопровождении Дэнкуша. Их встретил бывший префект, который уже связался по телефону с министром внутренних дел, лидером его партии. Тот успокоил его. Получит и он компенсацию, ничего с ним не случится. Все же он был бледен и напуган. Передача дел, печатей и прочие формальности длились ровно четверть часа.
К полуночи Флореску был уже дома и застал жену спящей. Он разбудил ее и сказал:
— Зайчонок, я уже не префект.
Зайчонок, который с трудом просыпался, не понял, был ли супруг повышен или снят с должности префекта, потому откликнулся:
— Все к лучшему, деточка, все к лучшему!
— Снова сделают меня депутатом, — вздохнул префект, утешаясь, и лег рядом с женой. «После такого дня, ей-богу, не грех отдохнуть!»
Новый префект остался в кабинете бывшего графа Лоньяй, в кабинете, напоминавшем своей обстановкой господину Флореску склеп: тяжелые серебряные подсвечники над решеткой камина, громоздкая, черного дерева мебель, кресло с гербом, мрачные, темные занавеси с бахромой. В этом огромном и пышном помещении старый граф проработал двадцать лет, радуясь прочности застарелой бюрократии. Никто, даже те, кто пришли после него в 1918 году, не осмелился ничего изменить в строгой обстановке кабинета, каждый, как мог, приноравливался к его атмосфере.
Октавиан Григореску не обратил на обстановку кабинета никакого внимания. Ему предстояло решить уйму вопросов, и он решал их где придется: здесь, или в скромной комнатенке на окраине города, или в железнодорожном вагоне, или во дворце. Теперь он олицетворял власть, но никак этого не выказывал, не подчеркивал какими-либо внешними признаками поведения, а вел себя так же естественно, как обычно.
— Я проголодался, товарищ Дэнкуш, — сказал он. — Не ел с самого утра, а теперь уже за полночь.
Дэнкуш вышел, чтобы достать чего-нибудь съестного, и не нашел ничего, кроме хлеба и домашней колбасы у Кати Ланга. Григореску расстелил на столе большой лист бумаги, вытащил из кармана перочинный ножик и нарезал колбасу тоненькими, экономными ломтиками, как крестьянин в поле.