Матус чуть не заревел от злости, что упустил врага. Неважно, что враг умер, уничтожен. Он улизнул от него, Матуса! Никогда он не сможет прямо взглянуть ему в глаза, увидеть, как тот уступает его воле. Он уселся за стол, с ненавистью глядя на повесившегося. Его руки безотчетно перебирали кучки золота, но Матус этого не замечал.
Молодой лейтенант оглядел библиотеку, где были собраны редкие издания, и ему на ум пришла строка: «Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие…» Но люди, глядящие с этих портретов, не были мудрыми.
— Пошли, господин комиссар, — сказал лейтенант. — Здесь невыносимо. Какая ужасная сцена — мертвец между портретами, наследник тех, для кого жадность была превыше всего. Пошли, нужно позвать прокурора. Зафиксировать факт смерти и принять все это! — Он указал на золото.
Матус встал, сунул пистолет в карман, и они вышли.
Прокурор Маня констатировал самоубийство Лумея Иона, по прозвищу Карлик, человека без определенных занятий, обвиняемого в организованных убийствах и покончившего с собой накануне ареста. Затем произвел опись ценностей и лично продиктовал судебному исполнителю инвентарный список. Он тоже был совершенно равнодушен к золоту.
Глава XVII
— И ты действительно думаешь, что все будет хорошо? — спросила Пауля Хермина Грёдль в то прекрасное зимнее утро, когда они, всласть выспавшись, с легкой поклажей вышли на пустые улицы города, направляясь к дому старой госпожи Дунки, который все еще считался домом Пауля. Она задала этот вопрос, охваченная каким-то страхом, как перед путешествием в неведомые страны. Спросила скорей для того, чтобы приободриться, еще и еще раз услышать то, что желала знать.
— Конечно. Все будет удивительно хорошо, — ответил Пауль Дунка спокойно, уверенно и нежно. «Мог бы я умереть за нее?» — подумал он, вспомнив свой вчерашний вопрос. И сам себе вслух ответил: — Ради тебя я готов не только умереть, я готов жить!
— А я очень злая, — пошутила Хермина. — Ты бы рад умереть, но я тебя накажу, и ты будешь жить со мной, для меня. Только для меня. — И засмеялась.
День был прекрасный, и они шли по улицам, сверкающим бликами лучей высокого солнца. Пауль Дунка отлично чувствовал себя, словно освободился от тяжелой ноши. «Как мало нам надо! — подумал он вскользь. — И как легко все забывается!» Прошлой ночью эта женщина рассказала ему ужасную историю, твердила, что ненавидит его, а сейчас улыбается, радуясь солнцу, шагает рядом с ним, словно заново родилась, и все благодаря нескольким нежным словам — они сотворили то, чего не могла достичь его напористая страсть.
Так они дошли до ворот дома Дунки и вошли в комнату, где, как обычно, в кресле сидела старая госпожа, одетая во все черное, и медленно перебирала в руках четки. Ее лицо было изжелта-белым, как пергамент, а глаза — пустые. В то утро к ней не приходили воспоминания. После долгих лет она вновь жила настоящим, полным треволнений и скорби, — она была уверена, что больше не увидит сына. «Зачем я дожила до этого часа? Почему не умерла давно? Теперь неведомо когда и как…» Она не сомневалась, что умрет совсем иначе, чем умерла бы тогда, когда условности привычного уклада защищали ее от жизни, мешали ей видеть дурное, о котором она лишь догадывалась в короткие минуты неожиданных бед, обычно скрытых повседневностью.
У нее перехватило дыхание, когда Пауль и Хермина, нежно держась за руки, появились на пороге. Этого она никак не ожидала, настолько не ожидала, что подумала: «Вот еще какое испытание я должна пройти. Я схожу с ума, и желанное представляется мне явью!»
— Мама, — сказал Пауль, — это Хермина, ты ее полюбишь, как родную дочь. Что бы со мной ни случилось.
Хермина вспомнила свои прежние, давно забытые привычки и сделала глубокий реверанс перед этой очень старой женщиной, так, как ее учила гувернантка, мисс Мелинг, строго соблюдавшая этикет времен королевы Виктории — по ее мнению, образец хорошего тона. Она лишилась своей иронической уверенности — единственной до этого утра опоры, когда больше не на что было опереться на свете. Она вновь оказалась в окружении того внешнего мира, условий которого надо было придерживаться не только для того, чтобы выжить.
«Случилось чудо! Случилось чудо!» — кричало все в душе старой госпожи Дунки, и она обняла это чудесное существо, возвратившее ей сына, спасшее его от гибели.
— Ты прекрасна, как ангел, моя дорогая. Уж не ангел ли ты на самом деле? — спросила она и, чтобы удостовериться, что все это происходит наяву, не довольствуясь свидетельством слабых старческих глаз, протянула к ее лицу худые дрожащие пальцы и ощупала его, уловила нежный, как у персика, пушок, делающий кожу щек бархатистой, приятной для осязания. — Ангел, неужели ты ангел?
— Нет. Я не ангел. Я просто женщина, — ответила Хермина и взяла в свои нежные, тонкие руки высохшие старческие пальцы.
— Была и я когда-то так же красива, как ты, — сказала старуха. — Очень красива, стройна, не пополнела даже, когда родила пятерых, одного за другим. И ты роди ему много детей. Не бойся, не станешь от этого некрасивой. И если не вы, то пусть они или ваши внуки научатся жить. Трудно этому научиться, ох как трудно. А бывает, научишься — уже поздно. Дай бог вам, уже немало горя хлебнувшим, не опоздать…
И она обняла сына, ни о чем больше не спрашивая. Чудо свершилось, а в его смысл не следовало вникать.
— Сядем за стол, — сказала она и позвонила на кухню.
Пришла и Корнелия, старая кухарка, посмотреть, что случилось, так как весть о возвращении Пауля с необыкновенно красивой девушкой уже достигла кухни.
— С Паулем госпожа, такая красавица, каких не сыскать!
День был богат событиями, и никто уже ничему не удивлялся. Карлик, личный враг Корнелии, которая, как известно, презирала выскочек, был уничтожен. А теперь вернулся и Пауль Дунка, и все будет по-прежнему. Увидев Хермину, кухарка поняла, что эта женщина из тех, кого она уважает, а потому подошла и поцеловала ей руку. Ее жест встревожил бывшую баронессу. Слишком все это походило на далекие времена ее детства, а те времена привели лишь к несчастиям.
— Ваша милость, — сказала Корнелия. — Можете положиться на меня. Никто во всем городе не умеет, как я, приготовить и подать на стол. Вы будете устраивать блестящие обеды, и я буду долго жить, чтоб вам готовить. Корнелия не так скоро умрет, как хотелось бы некоторым нечестивцам. — (Ей всегда представлялся некий заговор против нее.) — А они все равно загнутся раньше нас с вами.
— Я не хочу, чтоб было так, как когда-то, — испуганно, как бы себе самой прошептала Хермина.
Пауль Дунка улыбнулся и сказал:
— Ты полюбишь Корнелию, моя милая! Фантазия придает ей крылья не только в кулинарном искусстве, — и дружески похлопал кухарку по сгорбленной спице.
— Накрой стол в гостиной, как ты умеешь, — приказала ей старая госпожа Дунка.
Когда их пригласили к столу, все сверкало. Корнелия превзошла себя. Хермину представили Григоре Дунке, тринадцатилетнему философу, который тут же полюбил ее, поскольку изучал сейчас по истории период рыцарства и был готов любить и защищать всех, кто подвергался опасностям. Он полюбил ее за сходство с обезглавленной королевой Марией-Антуанеттой. Он знал обо всем, что произошло в городе, присутствовал прошлым вечером на митинге, чтобы довершить свое политическое воспитание. Он видел и солдат, ведущих под стражей сообщников Карлика. Его чудного дядюшки не было среди них. А теперь с удивлением увидел его здесь в сопровождении этой молодой женщины, немного старше его самого, такой странно красивой. Он знал, что это баронесса Хермина Грёдль, которая продала виллу Карлику. Он не мог понять до конца, что же произошло, но ничего не спрашивал, предпочитая ждать развития грозных событий. Тогда он спасет прекрасную баронессу, галантно предложит ей свою твердую руку. Тогда или немного позже. Вскоре между ними завязалась прочная дружба.
Увидев безукоризненно накрытый стол, обширную гостиную, украшенную портретами владык, ученых и мудрых юристов, потомком которых был ее возлюбленный, тяжелые серебряные приборы с монограммами и пятиконечной короной (а не семиконечной, как у нее), Хермина взволновалась. Слишком уж было это похоже на другую жизнь, которая оказалась столь пагубной, открытой всем бедам.
И она не особенно удивилась тому, что Пауль, сперва возбужденный и жизнерадостный, стал грустнеть по мере того, как обед подходил к концу. Сначала она инстинктивно пыталась ободрить его и тихо погладила его руку.
Пауль Дунка улыбнулся ей, но оставался грустным. И госпожа Дунка стала молчаливой; слышен был лишь звон фарфора, серебряных приборов, и обед, начавшийся так весело и непринужденно, превратился в какой-то странный ритуал. Так и закончилась эта трапеза.
Пауль Дунка поднялся со стула и сказал:
— Мне предстоит еще одна трудная дорога. Я ухожу. Но знай, что я люблю тебя. Я вернусь — раньше или позже, но вернусь, вернусь!
Хермина взглянула на него и сказала:
— Я так и знала. Конечно. — Первым ее побуждением было разразиться смехом, по старой привычке. Значит, это все! Прекрасное солнечное утро, когда она снова поддалась тем иллюзиям, с которыми, как она думала, рассталась навсегда…
Но она попыталась еще раз все удержать:
— Зачем тебе идти? У меня еще остались деньги от продажи дома. Незапятнанные деньги. Уедем куда-нибудь, убежим сейчас же как можно дальше. И никогда не вернемся.
— Это необходимо. Совершенно необходимо. Каждому есть что искупить, к тому же, возможно, я могу помочь, прояснить многое. Ничто не должно оставаться безнаказанным.
— Глупости. Кто искупит то, что претерпела я?
Пауль Дунка обнял ее, и она почувствовала, что на самом деле любит его и ей безразлично, прав он или виноват, лишь бы он был с ней. Но его преследовала сцена убийства Стробли, пустой двор со следами грузных шагов. Он не знал ничего, совсем ничего, что произошло потом, и все еще думал, что Карлик всесилен, что Месешан на свободе, на своем посту и, наверное, теперь истязает жену Стробли, чтоб выбить из нее признание, позволяющее закрыть дело. Потом, чтоб она не проболталась, ее, конечно, убьют, и труп будет обнаружен в пограничных водах. Составят протокол, и все пойдет своим дьявольским путем. Он, только он один может защитить ее! Поэтому он сказал Хермине и старой госпоже Дунке: