Больше Лара никогда ему не звонила, дверь в ее квартиру не открывалась и оставалась глуха. Хотя в окнах горел свет и за дверью явно кто-то был.
(Видимо, смесь Настасьи Филипповны с Грушенькой — в юности — представляла собой гордая, загадочная — уже в этом возрасте — полька.)
Августик страдал, мучался и месяц не мог найти себе места.
Мишка пытался его успокоить:
— О ком ты переживаешь? Опомнись! Весь город говорит, что она «подстилка» Матиева. Вперемежку с проблядью мамочкой. Которая ее же и подкладывает — за подарки и золотые украшения.
Август не реагировал и сидел, бессмысленно уставившись в одну точку
Откуда он знал? Мишка продолжал:
— На твоем дне рождения мы втроем, по очереди, зажимали, целовали и лапали ее, как хотели. Она даже не сказала «не надо»! Она — это порок!..
— Что? — воскликнул, не поверив, Флан.
— Я, Виталик и Кролик. А Кролик просто залез ей в трусы, облапав все там и измяв ей груди.
— Такты, подлец, предал меня!
— Во-первых, я не знал, что ты втюрился в нее, ты мне ни слова не говорил. Во-вторых, при чем здесь я? В какой-то момент мы все трое вместе лапали ее и зажимали, поделив на три части. Она только стонала… от радости.
— Пошел вон! — заорал Флан, вскакивая. Его била лихорадка. Она, его богинюшка, его слабость и страсть, предала… предала сразу с тремя, какая дрянь, какая грязная тварь. Он схватил телефон, но звонить было некому. Некому было ни излить душу, ни пожаловаться.
Он вызвал Леночку и впервые, жестоко, сжимая зубы, разрисовал ее шею засосами, от мочки до мочки. Это были не поцелуи любви, а поцелуи ненависти к другой.
На следующий вечер, после репетиции, Нину-балерину провожать было некому. Он смотрел на ее выпирающие ключицы, большие, навыкате, глаза, подрезанные скулы, — ни в какое сравнение она не шла с грешницей Ларой.
Впрочем, в чем был ее грех? Ева первая вкусила яблоко, да и то по чьей-то высшей задумке.
— Я очень устала, сегодня была трудная репетиция, — вдруг сказала Нина. Она впервые обратилась к нему. — Где ты живешь?
Август до сих пор чувствовал немоту в ладонях из-за поддержек. Он пошел провожать ее, ему все равно было по пути. Проходя мимо дома Лары, он невольно вздрогнул. Оказалось, что балерина живет недалеко от него, около трамвайной линии. И в подъезде они остановились, чтобы отдышаться, пар выплывал у обоих изо рта.
— Спасибо, дальше я сама, — сказала она, переводя дыхание.
— Здесь темно, тебе не страшно?
— Я живу тут восемь лет и хожу всегда одна.
Он не мог оторвать взгляда от ее убогого пальто, ему хотелось сорвать, разорвать на куски и выбросить его. Он не мог поверить, что эта девочка, сияющая и блистающая в пачке каскадами балетных волшебных па, превращается в такое чучело, настоящее пугало, как только надевает это.
Она как будто чего-то ждала.
— Спокойной ночи, — сказал Август, и она стала подниматься, беззвучно ступая по ступеням. У нее была легкая, парящая походка балерины. Он подождал на всякий случай. Услышал, как щелкнула дверь, грубый, похоже, пьяный голос спросил:
— Где болталась? Опять будешь лапшу вешать — балетом занималась…
Дверь захлопнулась, ответа он не услышал. Август про себя порадовался, что родители его принадлежат к интеллигенции и — врачи. Хотя никому этого не показывал. Чем бы он потом ни занимался, он старался быть лучшим. Чтобы они, глядя на его успехи, могли гордиться им так же, как он ими.
Дома мама нежно спросила, как он себя чувствует после репетиции, а папа, объявив его «крон-принцем», пошел смотреть телевизор. Который, как правило, ничего хорошего не показывал.
На следующий вечер Нина попросила проводить ее снова.
В это же время Август сильно увлекся чтением, и особенно — поэзией. Юность всегда связана с сентиментальностью. Он читал все подряд из того, что стояло на книжной полке в кабинете. Ему нравились Лондон, Куприн, Конан Дойл, Жорж Санд. Тогда же он начал собирать библиотеку, заведя знакомство с дамой, заведующей отделом подписных изданий. Она оставляла ему дефицитные книжки. Как оказалось потом, она была пациенткой его отца. И, видимо, не только…
На Августа всегда оказывала большое воздействие печать: изображения, слова, картинки, фотографии. И если это было связано с противоположным полом, они дико возбуждали его, разжигая и воспламеняя буйную фантазию.
Впервые он прочитал слова, связанные с сексом, в нежно-салатном томе Есенина. Сергей Есенин был полузапрещенный поэт. И Август удивлялся и был поражен, что такое разрешили опубликовать. На всю оставшуюся жизнь он запомнил строчки этого поразившего его стихотворения:
Выткался на озере алый цвет зари,
На бору со звонами плачут глухари.
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуда нет.
И сама под ласками сбросишь цвет фаты,
Унесу я пьяную до утра в кусты.
Особенно волновало его воображение «изомну, как цвет», что-то гулкое, далекое, тревожно-доступное появилось в голове. И «унесу я пьяную до утра в кусты» — какое таинство, что там произойдет или случится?
Потом он невольно искал во всей поэзии намеки, штрихи, аллюзии, относящиеся или связанные с сексом или эротикой. «Изомну, как цвет…» он представлял, как мяли тело, шею, грудь, бедра. К голове начинала приливать кровь, воображение уносилось куда-то вдаль, его охватывала дрожь. Стихотворение было написано в 1910 году, он не мог поверить, что тогда уже об этом писали. Когда он вырос, ему попался роман, в котором описание женского полового органа, со всеми эпитетами и метафорами, занимало две с половиной страницы. Все течет…
Он поглотил насквозь пятисотстраничный том поэзии, но ничего похожего, никаких упоминаний больше не нашел. А в ушах по-прежнему звучало и представлялось:
…изомну, как цвет.
Таинственно, непонятно, зовуще, сексуально, — притягивающе, завораживающе.
Теперь после каждой репетиции Август провожал Нину домой, она почему-то просила об этом только его. Ни с кем так старательно не танцевала она на репетициях, как с ним, когда он делал поддержки или заменял полностью заболевшего «главного принца». Роль которого он знал наизусть.
Получилось так, что Флан одновременно был вовлечен в отношения с тремя девочками: Леночкой, Ларой и Ниной. Не пересекаясь в жизни, одна другой никак не мешала, а наоборот: они дополняли друг друга для Августа. Он и в будущем будет поступать так, развивая нападение по всем направлениям. «Привычка свыше нам дана…»
В один из вечеров он нашел строфу, которая ему очень пришлась по душе, и он выписал ее в специальную тетрадь:
— Не изменяй! —
Ты говоришь, любя.
— О, не волнуйся.
Я не изменяю.
Но, дорогая…
Как же я узнаю,
Что в мире нет
Прекраснее тебя?
В один из поздних, предпоследних, зимних вечеров, от бессонья и фантазий, он открыл том Пушкина и, к своему удивлению, обнаружил:
Черная шаль
Гляжу, как безумный, на черную шаль
И хладную душу терзает печаль.
Когда легковерен и молод я был,
Младую гречанку я страстно любил.
Прелестная дева ласкала меня;
Но скоро я дожил до черного дня.
Однажды я созвал веселых гостей;
Ко мне постучался презренный еврей.
С тобою пируют (шепнул он) друзья;
Тебе ж изменила гречанка твоя.
(Только «гречанку» нужно было заменить на «полячку».)
В покой отдаленный вхожу я один…
Неверную деву лобзал армянин.
Ах, как точно все. Как поразительно верно! Неужели в прошлом веке чувствовали так же, как он? Это успокоило его немного, но не до конца. Воспоминания о ней, лежащей на тахте, с задранным платьем, пьяной, без сознания, и чужие руки, шарящие по груди, вспыхнули в голове и рельефно предстали перед глазами.
С главы ее мертвой сняв черную шаль,
Отер я безмолвно кровавую сталь.
Это успокаивало.
Август был сентиментален, эмоционален и чувствителен, но инстинктивно скрывал эти черты, стеснялся и прятал от всех, не зная этому названия. В следующие же пару лет он сильно увлекся сентиментализмом и романтизмом. Пока не открыл для себя символистов. И футуристов.
С тех пор не целую прелестных очей.
С тех пор я не знаю веселых ночей.
Тут он был не согласен. Он предпочитал целовать, но другие. Лучшее лекарство от любви — другая любовь.
Я очи знал — о, эти очи!
Как я любил их, знает Бог!
От их волшебной страстной ночи
Я душу оторвать не мог.
Прошло еще две недели, а Флану даже в голову не пришло обнять или поцеловать Нину. Ему хватало плотских свиданий с Леночкой. Нина возбуждала у него желание, только когда была в черном трико и только когда танцевала. Когда она стояла во второй позиции, как стоят все балерины, перенеся вес на одно бедро и уперев руки в пояс, это его абсолютно не возбуждало. Но как только она взлетала в воздух и была изящна, притягательна, грациозна, тогда он, не отрываясь, со вновь вспыхнувшим желанием наблюдал за ней. Но стоило ей надеть платье, а поверх него пальто, ему уже ничего от нее не хотелось. С другой стороны — она не могла ходить с ним по улицам в балетном трико. Он сравнивал ее бедра и Леночкины, ее ноги и Леночкины, их спины, груди, плечи, талии — и не понимал, зачем ему менять «горячее» шило на «холодное» мыло. Он не был уверен, что у Нины существует вообще страсть к чему-либо, кроме балета.
Когда он держал ее за талию в своих руках, а от нее еще пахло сладким потом «Авроры» и бедра ее касались его выпирающей плоти, тогда он хотел исчезнуть с ней за кулисы и там измять, исцеловать это влажное гибкое тело. Но кончалась репетиция, она шла переодеваться и… от желания не оставалось ни следа. Ни воспоминания.