— Я слышала, что вы с Робертом близкие друзья?
— Временами, — сказал флегматично Флан.
— О чем вы говорите, когда остаетесь вдвоем? О девочках?
— О мальчиках! — пошутил Флан.
— В смысле? — не поняла она.
— О драке, спорте, ударах…
— Мы учимся с Лаурой в одном классе. О чем, ты думаешь, мы говорим?
— Не представляю, — улыбнулся Флан. — О драках, наверно.
Она рассмеялась. Ее грудь поднялась, как волна. Играла ритмичная музыка. Вершина поднялась, как волна ритмичной музыки. Август разглядел через блузку ее белый лифчик с тонкой ажурной окантовкой. Впрочем, в ту пору в городе цветных и не было, только черные и белые. Большинство девушек носили белые. Лучшими считались французские, они хорошо держали грудь и не оставляли на теле следов. Как ему объяснила Лаура.
— А ты уже встречаешься с девушкой? — спросила Мадина. Она была несколько пряма, чтобы не сказать — прямовата. Интересно, почему это ее интересует?
— И не с одной, — отшутился он.
— А я еще никогда не встречалась с парнем. У нас до брака это запрещено.
— И никогда не тянуло попробовать?
— Что?
— Поцеловаться. Обнять…
— Не знаю, — задумчиво произнесла она. — Даже если б и тянуло, то с кем?
Август долгим взглядом погрузился в ее глаза.
— Так у тебя уже было несколько девушек?!
— Я пошутил. Я еще ни с кем не встречался. Хотите быть первой, кто меня поцелует?
Сначала ей показалось, что она ослышалась.
— Хочу, — тихо ответила она. — Когда… мы это будем делать?
— Прямо сейчас, если вы не возражаете, — предложил Флан.
— Нет. А где?
— На диване, — и он указал на него как на наглядное пособие.
Она встала и пересела из кресла на диван. Юбка заметно поднялась выше колен. Август оценил ее великолепные круглые колени, бедра, кожу, — и опустился рядом с ней. Их бедра нечаянно коснулись. Он знал, что она почувствовала это. Мадина повернулась к нему:
— А как это нужно делать? — заинтересованно спросила она.
— Вы закрываете глаза, раскрываете губы, даете мне свой язык, и я целую вас.
— Ты же никогда не целовался, откуда ты знаешь?!
— Я видел в кино, — сказал Август. И она поверила. Мадина закрыла глаза и раскрыла губы. Он медленно наклонился к ней и с интересом припал к нецелованным спелым губам. С языком у нее ничего не получалось. Он взял ее за подбородок и чуть сдавил щеки. Август был доволен: ему еще не приходилось целовать ни одну девушку на первой встрече. Август и не думал, что она сразу согласится, и сильно засосал ее губы в рот. Она вскрикнула и вырвалась:
— Что-нибудь может остаться…
— A-а, так мы уже знаем об этом, и — пробовали?
— Мне подруги рассказывали. Ну, хорошо, я тебе верю. Только если ты кому-нибудь расскажешь!..
— Конечно, расскажу. Всему городу — сразу…
— Ты правду говоришь?
Он обхватил ее губы своими губами и минут пять сосал их в поцелуе. (От автора: я понимаю слово «сосал» как-то не очень… но что делать? Великий русский язык! — и нет глагола.) Она глубоко дышала, грудь высоко поднималась, и он полуразвернул ее к себе. Август начинал ощущать себя Печориным, она была кавказской красавицей во плоти и крови. И такой же дикой, как Бэла. Он положил руку ей на шею и прижал сильнее ее губы. Другой рукой он плавно и нежно обнял ее соблазняюще торчащую грудь.
Она вздрогнула, дернулась и сразу двумя ладонями убрала его руку. Тогда Август начал целовать ее нежную шею, уши, щеки, и в какой-то момент он отчетливо почувствовал, что она поплыла. Он опять приблизился рукой к высокой груди и охватил ее, как волейбольный мяч. Она вздрогнула опять и лишь сильнее забилась в его тисках-объятиях. Ее рука легла на его ладонь и как будто не специально, а нечаянно прижала к себе, к груди. Тело задрожало, будто ее бил озноб. Мадина высвободила губы и обхватила его губы своим ртом. Что приятно поразило его. Моментами она забывала даже дышать, извиваясь в его объятиях. Он не представлял, что она настолько темпераментна. И горяча. И это его безумно возбуждало. Как и ее спелое тело.
Он скользнул рукой на крупное бедро, потом на колено и попробовал, как будто нечаянно и совершенно случайно, провести вверх по ляжке. Она прижалась сильней к его губам, но подняла ногу, остановив его движение. Он знал, что еще вернется к восхождению на Эверест. И переместил разгоряченную руку к ней на грудь. Этому она уже не сопротивлялась. Он сжал ее грудь еще сильней, и она задышала прерывисто и громко. Она наконец осмелела: обняла его за плечи. Язык Августа исследовал, как дантист, зубы ее рта. Штурм крепости продолжался. Освобожденной рукой он взялся за ее бедро, чуть сместив ладонь к попе. Поколебавшись и замерев, она сделала вид, что ничего не произошло. Тогда он двинулся дальше и сжал сильней. Рука пружинила от ее упругой плоти. Мадина испустила сладостный стон. Осторожно продолжая наступление, он вернулся к ее коленям. И стал плавно двигаться вверх под юбкой. Она была в гольфах, без чулок, но сильно сдвинула ноги. Впрочем, он успел ощутить и его поразила нежность ее шелковой кожи. Ладонь уже скользнула на бедро, ощутила непускающую материю и коснулась трусиков.
— Нет, нет, — зашептала она, высвободив губы, но руку его не убрала. А только стала целовать его губы. Ладонь была парализована, и он убрал ее из-под юбки. Похоже, ей понравилось целоваться, и она не отпускала голову Августа ни на секунду.
Музыка кончилась. Раздался телефонный звонок.
— Поставь еще хорошую музыку.
Август встал к магнитофону. Она быстро пересела в кресло. Он включил Отиса Рединга и вопросительно посмотрел на нее. Мадина выдала:
— Я вела себя непозволительно. Мне неловко, я хочу уйти…
Водевиль, акт второй, подумал он, вспоминая, как она извивалась в его руках и как горячо дышала ему в губы. Он не собирался настаивать. Он знал, что соблазнение ее займет неделю, от силы две. И то не до конца. У него было чем заниматься в это время. И кем.
Он знал, что до обнажения и целования груди они дойдут довольно быстро. А вот снять с нее юбку или уложить ее в трусиках на кровать — будет целым событием. Первую половину она уступит без боя. Но чтобы овладеть второй половиной, ему придется применить все свои навыки и уловки. Для соблазнения невинной.
Мадина глубоко дышала всей грудью, успокаиваясь, и искоса постреливала глазами в сторону Августа. Он делал вид, что ничего не произошло. И ему это удавалось натурально, он был актером — в Театре юного зрителя. Ее грудь поднималась и опускалась весьма заметно. Он, уже не стесняясь, в упор следил за дышащей грудью, которая по-прежнему притягивала его, как магнит. И сейчас была восхитительна в своем волнении.
— Ты всегда так рассматриваешь девушек? — спросила она.
— Как?
— От этого взгляда хочется раздеться, так как все равно чувствуешь себя уже раздетой.
— Что же вас останавливает? Я принесу халат… — на всякий случай проверил он.
— Не слишком ли мы самоуверенны… в нашей неотразимости!
— Абсолютно нет. Я ни в чем не уверен, кроме…
— Это наша первая встреча. Куда ты так спешишь?
— Я могу сейчас с уверенностью сказать, что вы будете делать со мной все, что я захочу.
Она широко открыла глаза, и ее губы зажглись блеском от проведенного по ним языка. Но Мадина решила не ступать на опасную стезю.
— У тебя очень хорошая музыка, я такой никогда не слышала. Когда я могу послушать ее еще раз?
— Хоть завтра.
— Во сколько? — заинтересовалась она.
Август знал, что мамы не будет весь вечер, она шла с приятельницей в театр.
— В семь вечера.
— Это поздно. Меня не отпустят из дома. Можно в шесть?
— Можно, — сказал Флан и окончательно остыл. Он был удивлен, что она вообще услышала музыку.
К десяти вечера позвонила Лаура.
— Сегодня наш трусишка опять побоится прийти?
Такого вызова он не мог не принять. В двенадцать ночи он был у нее дома. До четырех утра они сладко обнимались и зажимались.
Вот это интересный глагол — «зажиматься»! И столько в себя включает…
Днем Август вышел во двор. Мазура — громадный, кривоногий барыга — сидел в тени с большой бутылкой.
— Хочешь портвейна? — спросил он, заметив Флана.
— Спасибо, у меня сегодня тренировка.
— Чем занимаешься?
— Волейболом.
— Зачем? Все пустое, — он отхлебнул из бутылки. — Ирка тоже там занимается? — Все знали, что он влюблен в нее, но она совсем его не замечала и никак не реагировала на его ухаживания.
— Да.
— Увидишь — передай от меня привет.
— Хорошо, — сказал вежливый Август и пошел дальше. Он не знал, что видел Мазуру последний раз в жизни.
На лавочке у стадиона сидели двое с гитарой и громко пели:
— А подними повыше ногу.
— А я не мо́гу.
— А я тебе помогу,
И я в твою берлогу загляну!
Тренер исчез по делам, и Август сам проводил тренировку. В пять он заскочил домой, принял душ, наспех проглотил приготовленное мамой жаркое из курицы и, надевая рубашку, услышал, как ровно в шесть раздался звонок. «Пунктуальная девочка», — подумал он. Она буквально перескочила порог и захлопнула дверь.
— Я боюсь, что кто-нибудь увидит меня!.. Мои родственники живут в соседнем подъезде.
— Но ты же только послушать музыку, — невинно сказал Флан.
Она изумленно подняла брови:
— Не надо с этим шутить…
— С чем? — не понял Август.
— Что ты… моя слабость.
— А я не знал. Так это же прекрасно!
— Не тогда, когда мы принадлежим к разным нациям и нам запрещено встречаться с…
— Мне — нет, — улыбнулся ей Август.
— А, — махнула она рукой, — тебя не переспоришь. Где мы сядем сегодня? В кабинете?
Август вспомнил эмигрантскую песню, которую очень любил: «За нашим бокалом сидят комиссары, и девушек наших ведут в кабинет!»
На этот раз он пригласил ее в зал, там был разложенный диван, без спинки…
Она огляделась в просторном зале, оценила накат на стенах, который делал маме итальянец, специально выписанный для этого, и спросила: