Но перед тем как согласиться пойти с ним в спальню, она поставила условие:
— Если ты хочешь, чтобы наши тела еще коснулись друг друга, пообещай мне больше с ней не встречаться. Никогда. И запрети ей звонить сюда.
Он с легкостью пообещал. Они истерзали тела ласками, и до оскомины, до боли натерли лобки. Вжимаясь, вдавливаясь, втираясь.
Август не знал, что ревность так же сильно, как и любовь, разжигает и распаляет страсть. (Он не знал, что ревность — великий катализатор любви.) Она пылала в его руках, стонала и зацеловывала Августа. Ревность только раскаляет сучья в ярком костре любви.
На прощанье она наклонилась поцеловать его щеку и прошептала в ухо:
— Только попробуй предать меня еще раз, изменник!..
И ушла. Ему хотелось спросить ее, что же тогда будет. Но он решил, что она милая девочка и не стоит ее мучить. Ей еще предстояло прокатиться с ним на «американских горках» — в будущем.
На следующий день позвонила Мадина и спросила, когда она может опять прийти, чтобы послушать музыку. Судя по всему, она стала большой любительницей… Музыки.
— Только тогда, когда будешь готова слушать ее абсолютно голой, — отрезал Август и повесил трубку.
Он ожидал, что она обидится и больше никогда не позвонит. Но как часто бывает, когда дело касается прекрасного пола, — ошибся.
Лаура не спала всю ночь в раздумьях. Она понимала: чтобы сохранить свою первую великую любовь она должна сделать следующий шаг переступить черту. И обратно, вспять, возврата быть не может. Они толклись у входа всю зиму, и она подсознательно чувствовала, что ему должно быть больно постоянно жить в перевозбужденном состоянии. И не находить выхода. Когда выход был рядом, снизу. Ментально и физически она давно была готова, еще до зимы, оставалось только заставить свое тело напрячься и совершить прыжок. Прыжок в будущее, который сохранит и привяжет к ней Августа. Так как она будет первая у него, а это не забывается.
Так рассуждала Лаура бессонной долгой ночью, касаясь рукой своего живота, груди, холмика, но ничего подобного не ощущала и не испытывала, как когда ее касались и сжимали руки Августа. Лишний раз понимая и убеждаясь, что он ее избранный, любимый, желанный. Единственный.
Как-то неожиданно пришла весна, распустились почки на деревьях, и воздух стал удивительно ласковым. В апреле по двору разнеслась страшная, невероятная весть — умерла Леночка. Она сгорела за три дня от двусторонней пневмонии легких. Весь город собрался на ее похороны. Август, несмотря на простуду и запреты родителей, пошел и еле доплелся до кладбища. Назад всех везли на автобусах, а он все не мог забыть Леночкино лицо, не-покойное, лежащее в гробу.
Ночью он думал о ее груди, плечах, лобке и о том, сколько всего могло быть в ее жизни: чувств, страстей, эмоций. А теперь все тлен и тесный гроб. Три дня он не выходил никуда из дома и никому не звонил, поражаясь, что его так задела ее смерть.
Чтобы внести разнообразие в похожие один на другой дни, сверстники Августа придумали новую, нельзя сказать, что умную, но сексуальную игру. Идя по темной улице навстречу какой-нибудь девушке, нужно было схватить ее за грудь и «зажать». Чем больше была грудь и круп у дамы, тем лучше. А потом пойти дальше как ни в чем не бывало.
Обычно трое-четверо приятелей собирались и шли по аллейке в дальний конец в ожидании и надежде появления одинокой девушки. Тот, чья была очередь, шел навстречу и, якобы уступая ей дорогу, прямо на ходу хватал ее за грудь и достаточно сильно сжимал. Это называлось во дворе — «зажимать». Реакции девушек и женщин были разные: от криков, потрясений до ругательств и ударов сумкой по спине. Часто, чтобы отвлечь «жертву», два мальчика шли ей навстречу и, расступаясь, хватали ее за груди с двух сторон и стискивали на короткий миг. «Зажатая» дама не знала, на кого ей кидаться, так как все было резко и неожиданно, и, потрясенная, шла дальше. Часто вслед за первой парой ей навстречу шла вторая… Она уже ничего не ожидала, когда все повторялось снова. «Дуплетом в грудь».
Выбирались девушки и женщины для игры по величине груди, красота лица в данном случае не имела никакого значения. Единственное пожелание — чтобы «жертва» не была в очках, этих почему-то обходили стороной. Чем больше была грудь, тем больше была победа. После подобных прогулок «охотники» собирались вместе и, сидя во дворе, обменивались впечатлениями. Размерами груди, твердостью, мягкостью и прочими атрибутами. Те, что понахальней, типа Мишки, хватали одной рукой за грудь, другой — резко за лобок. И отскакивали, так как нужно было освободить руки для защиты, если объект желания решит напасть. Были и такие, одна даже дала Мишке пощечину со всего размаха, на которую он ответил двумя.
Август, после долгих настаиваний и упреков «коллег» в бездействии, попробовал поиграть пару вечеров, это было возбуждающе и тревожно. Темнота, неизвестность, мгновение, чтобы определить, стоит грудь, чтобы ее схватить, как сжать — больно или не сильно. Пока на третий вечер, решившись на приключение и уже двинув рукой к выбранной встречной «жертве», шалун не увидел лицо папиной медсестры. Август похолодел от испуга: отец бы убил его за такие вещи.
— Август! — воскликнула она от неожиданности. — Что ты здесь делаешь? Неужели ты тоже занимаешься таким скотством?!
— Я просто гуляю, — ответил Август и, поправив волосы уже поднятой рукой, прошел мимо, не притормаживая.
Сзади шли его приятели, которые облапали ее с двух сторон. У нее была вызывающая грудь. Следом послышались удары сумкой и крики. Он никак не мог предупредить приятелей, не выдав себя. Медсестра была женщина темпераментная, с высоким «станком».
Больше он не ходил на аллейку и этим, конечно, не занимался. Хотя чужие, незнакомые, различные груди притягивали и интересовали. И даже зрительно возбуждали, как что-то запретное, неизведанное, недоступное. Но спорная радость взяться за грудь женщины, которая потом узнает его и разнесет по всему городу, чем занимается сын доктора, была велика. Игра, вернее, грудь, еще точнее — грудная игра, не стоила свеч.
С приездом отца ночные свидания прекратились и единственная возможность встречаться была днем, когда Лаура пропускала школу.
В это утро Лаура была в белых чулках, которые Августу безумно нравились и возбуждали. Он любил белый цвет. Они сразу легли в спальне и, сняв последнее прикрытие — трусики, начали целоваться. Он целовал ее грудь и соски по окружности. Она потянула его на себя, и они стали вдавливаться друг в друга, возбуждаясь все больше. Неожиданно она прошептала:
— Я хочу стать твоею. Давай сделаем это.
Его чуть не свела судорога страха, когда он осознал, что она просила.
— Тебе нельзя.
— Я хочу, я люблю тебя. Мне все безразличны…
Она раздвинула ноги так, как не раздвигала их никогда прежде, и буквально вцепилась в его плечи. Неожиданно он оказался перед самым входом в ее ожидающую глубину. Она чуть подняла бедра и прошептала:
— Делай все что хочешь. Забудь про меня. — И то, как это было сказано, и то, какое выражение появилось у нее на лице, подтвердили Флану: момент настал. Лаура призывно потянула его плечи вверх, а вместе с ними и торс. Он почувствовал, как головка его коснулась мягких губ, смяла их и вошла на половину во влажную, зовущую долину, закрытую со всех сторон и открытую только для него. Лаура напряглась, вжалась грудью в его грудь и замерла. Головка дико задрожала, и Август затрепетал. Он сжал ее хрупкие плечи, дернулся и сильно надавил.
— А-а-х… — дикий крик был ему ответом. И он сразу ощутил прохладный воздух, овевающий головку, она инстинктивно вытолкнула ее бедрами.
— Прости, мой любимый, прости, мой хороший, просто очень больно.
Она опять выгнула бедра. Его меч торчал в воздухе наготове. Едва коснувшись ее губок, он тут же сделал бурящий рывок. Она завизжала от боли, едва не сбросив Августа с себя.
— О, какая боль… Прости меня. Августик, тебе неприятно? Я все стерплю… еще раз. Пожалуйста.
Она развела ноги пошире, обхватила его спину и уткнулась лицом в шею. Он стал приближаться колющим оружием к ее ножнам. Она дала головке коснуться ее губок, как в поцелуе. Промахнувшись, он толкнулся между ягодиц, ей понравилось это, она дала скользнуть ему опять наверх, пока его конец не достиг ее входа. Лаура набрала как можно больше воздуха в легкие и закусила губу. У Августа от перенапряжения и неожиданных препятствий, о которых он не знал, кровь прилила и пульсировала в голове и в бедрах. Он сделал плавное ввинчивающее движение и почувствовал, как его член вошел почти наполовину. И что-то стало эластично пружинить. Дальше он не мог войти, она изогнулась неправдоподобно. Он успел сделать еще несколько движений взад-вперед, как она с дикой силой и криком, похожим на вой, сбросила его с себя. Август и понятия не имел, что это так больно и, главное, так сложно. С Томилой все было легко и приятно…
Лаура зацеловывала его лицо, прося прощения.
— Это нечеловеческая, неземная боль. Прости меня, что я оттолкнула тебя, любимый. Как будто раскаленный клинок вставляют туда, забивая его огненным молотом. Да так, что отдает в висках…
Август лежал рядом с нею, его возбуждение не улеглось. Она стала нежно и виновато целовать его, как будто зализывая на нем раны. Лаура медленно опустилась к низу живота, целуя волоски. И вдруг неожиданно лизнула ему головку и впервые коснулась его члена губами. Трогательно сказав:
— Бедный мой мальчик.
И было непонятно, к кому это относится: к нижнему мальчику или к мальчику вообще. И потом, более искушенные одалиски часто разделяли его на двоих. Она еще долго и нежно, осмелев, ласкала его член руками. Сильно сжимая ладонью.
Они не заметили, как пробило три часа дня. Ей нужно было уходить.
Август так и не понял, стал он мужчиной или нет. И когда считается, что стал?..
— Ты ее не сломал… до конца, — сделала вывод Томила. — Ты должен дать ей два-три дня отдыха, чтобы все зажило, а потом вонзиться до конца и сделать несколько сильных зигзагообразных толчков. И как бы она ни кричала и ни сбрасывала тебя, освобождаясь, не давай ей вытолкнуть его наружу. Второй раз она войти в себя сразу не даст. Так как боль бьет в мозг и все заслоняет. Даже кончики волос как будто бьет током.