— Когда же ей будет приятно?
— Через два-три раза. Подожди, ты должен будешь еще научить ее, как испытывать оргазм.
— Как?! Разве это не автоматически?
— У девочек нет. Я сообщу тебе в следующий раз, когда ты закончишь ее ломать. Окончательно.
И Томила с восхищением посмотрела на своего ученика.
— Без победы домой не возвращайся. Ты уже победил меня…
Август покраснел и хотел поцеловать ее в щеку, но получилось в неожиданно прижатое к его губам ушко.
Через два дня они с Лаурой лежали голые в постели.
— Августичек, я согласна на что угодно, только не испытывать эту боль опять. Давай найдем другой способ, чтобы ты получал удовольствие. Ведь есть же… минет, мне рассказывали сестры, они делают это мужьям.
Возбуждение Августа упиралось прямо в ее холм с нежными волосками.
— Не бойся, я только прикоснусь внизу и не буду вставлять внутрь.
— Хорошо, — глубоко задышала она. — Только не больно…
Август рукой подвел головку к ее половым губам и поводил по ним. Она подалась навстречу и непроизвольно выгнулась, разведя ноги чуть шире. Он стал осторожно и мягко скользить головкой вглубь и вошел уже до шейки, как она дернулась и вскрикнула:
— Ты обещал мне, ты мне обещал!..
— Да, да, — задыхаясь, проговорил он, чувствуя, как его возбуждение приливает безумно внизу, и если она не даст ему ничего сделать, то…
И в этот момент он сделал резкое, прокалывающее, вспарывающее движение, всадив рукоятку меча до конца. И распял ее бедра своим пахом, не давая ей сдвинуть ноги.
Дикий вопль и вой слились в ее горле воедино. Она рванулась из-под него, и Август почувствовал, как, срываясь с его члена, она невольно, последним судорожным движением, обласкала его головку, сорвав чеку, и волна ринулась, поднялась и ударила в голову и в пах. Толчками все стало изливаться из него на простыню. Лаура хотела погладить Августа внизу и извиниться. И вдруг почувствовав, что все мокрое (он расплескался весь, до конца), отдернула руку.
— Что это, Августик?!
— Не знаю, — ответил он и отвернулся.
— Умоляю, не обижайся, я не хотела тебя обидеть. — Она коснулась его рукой внизу и наклонилась. — Так это и есть сперма?..
— Ее величество, продолжатель рода человеческого.
— Она вся белая и почти прозрачная. Я ее совсем другой представляла. — Она наклонилась и поцеловала его в губы. — Ты хочешь, я тебя туда поцелую…
— Нет, конечно, — он вскочил и пошел мыться в ванну.
Лаура голая последовала за ним. Он невольно засмотрелся на ее тело. Обнаженная натура всегда манила и не отпускала его взгляд.
— Даже при всей моей любви к тебе я не могу терпеть эту боль, она нечеловеческая.
— Значит, будем лежать рядом и ничего не делать…
— Нет, нет. Я хочу быть твоей, я твоя и буду только твоей.
Лишь спустя неделю, как будто невзначай и сбивчиво, Лаура рассказала, что дома, после их свидания, она обнаружила несколько капелек крови и пару маленьких белесоватых кусочков, похожих на пленку.
— Ты ее надорвал, но не сломал! — сказала увлеченная учительница. — Третий раз — будет решающим. Крепость дрогнула, и бастион готов к сдаче или взятию. Сожми ее плечи, вцепись в них и хотя бы минуту не давай ей соскочить, делая разрывающие, резкие движения. И не думай ни о чем, ей это будет так же приятно, как и тебе, — поучала внимательно слушавшего Августа Томила. — А когда почувствуешь, что приближается конец и сейчас все выплеснется, выскользни из нее и сильно прижмись к ее животу, чтобы она не забеременела. Потом я тебя научу, как ей предохраняться и спринцеваться.
— А что это такое?
— Я тебе все расскажу, не волнуйся. Но сначала — доделай свою… работу. Ты уже почти стал мужчиной. Еще чуть-чуть… — И она поцеловала его ласково в нос.
Флана теперь редко видели во дворе. Большую половину дня он проводил с Лаурой, потом ходил в ненавистную школу. А вечером приходил в себя, и отец заставлял его учить уроки. А если к этому добавить секцию по волейболу, футбол во дворе по выходным, когда Лаура не могла приходить, то расписание его жизни получалось довольно утрамбованным.
В девять утра раздался отрывистый звонок, и он впустил ее, пахнущую свежестью утра. Приближался май, и она была уже в легком платье с красивым платком на шее.
— Здравствуй, Августочка, — сказала она и поцеловала его в нос. Она всегда была очень ласкова к нему, нежна и внимательна.
— Я тебе принесла еженедельник, о котором ты давно мечтал.
Писчебумажные изделия были большой слабостью Августа и большим дефицитом в городе.
— Спасибо огромное, — сказал он и поцеловал ее в щеку. — Откуда такое чудо?
— Отец привез с конференции.
Август давно хотел начать вести дневник, еще и не представляя, что в будущем, намного позже, его так сильно заинтересует эпистолярный жанр.
— Твои предки не могут вернуться раньше? — с улыбкой спросила Лаура.
— Могут. В этом мире все может произойти.
— Но ты уверен, что они не придут, да? — подмигнула Лаура.
Августу очень нравилось наблюдать, как она раздевается. В этом было что-то загадочное, томительное и притягательное. Приковывающее. Она очень красиво это делала. Лаура была первая девушка, которая раздевалась при нем догола. И оставалась только в тонких французских трусиках.
Он обожал наблюдать, как она, стоя у окна рядом с трюмо с тройным зеркалом, медленно, задумчиво раздевалась, зная, что он наблюдает, что ему нравится. Сначала она снимала водолазку, оставаясь в снежном лифчике. Вынимала заколку и давала полную свободу пышным блестящим волосам, чтобы они могли обнять ее плечи. Потом расстегивала замок на боку юбки и, дав ей упасть на пол, переступала через нее. Иногда Лаура приходила в колготках, это еще была великая редкость, и в городе, может, три-четыре дамы владели подобной драгоценностью. Но сегодня она была в белых чулках, пристегнутых четырьмя застежками, по две сзади и спереди, к женскому поясу кремового цвета, надетого поверх трусиков. Белые чулки безумно возбуждали Флана, больше чем какие-либо другие. Она не спеша, чувствуя его взгляд и по очереди поднимая ноги, расстегивала серебристые застежки-резинки и грациозно снимала пояс. У нее была худая красивая фигура. Абсолютно прямые ноги и вызывающая желание коснуться привлекательная грудь. На ней оставались только трусики и лифчик. Она предоставляла возбужденному Августу право самому снимать с нее трусики, что также возбуждало и ее. Подняв юбку с пола, она аккуратно складывала свои вещи на пуфик, стоящий перед трюмо. С лифчиком она разбиралась сама. Потом, как будто нежданно-негаданно, замечала взгляд стоящего в двери Августа.
— Ты подглядывал? — наигранно удивлялась она. — Как хорошо!
И быстро скользила под отброшенное покрывало. Август обожал, когда ее теплая душистая грудь попадала ему в рот, и он начинал засасывать ее. Около получаса он целовал, мял, сосал и ласкал ее груди. Они у нее были очень чувствительные, и ей безумно нравились его поцелуи. Без пятен на нежной шелковой коже не обходилось ни одно свидание. И ее груди постоянно покрывались новыми засосами, когда прежние еще не успевали пройти. Ее соски мгновенно возбуждались и увеличивались при первом же прикосновении его языка. Потом он целовал шею, ключицы, плечи и очень любил целовать ее подмышки… Они его сильно возбуждали. Потом она шептала, нежно и страстно, чтоб он снял с нее трусики. В ответ она снимала с него… и начиналось трение лобками.
О, эти трения! И дикое возбуждение. Которое уже ничем невозможно было сдержать, удержать или остановить. Он начинал давить на ее лобковую косточку, скрытую маленьким перелеском нежных волос, срединой своего органа, потом скользить и — уже оба голые — они двигались в одном ритме, доставляя друг другу неземное, сказочное удовольствие.
— Ты хочешь, я тебя поцелую… то есть его?
Август смутился и ничего не ответил. Он скользнул между ее нежных ног, и теперь член был охвачен и зажат внутренней частью бедер. После нескольких движений он раздвинул ее ноги шире, надавив на них торсом. И по овевающему, возбуждающему своей прохладой воздуху почувствовал, что его раскаленный ствол находится прямо напротив ее срамных губок. (Хотя слово «наружных» звучит лучше, чем «срамных». Впрочем, почему они срамные — непонятно. Срам — их показывать?..) Он коснулся их головкой, и они затрепетали. Она вся сжалась, как будто перед ударом или броском. Судорожно схватилась за его плечи нежными тонкими пальцами и напряглась. Она очень хорошо понимала, что ему хочется, ей хотелось того же, — и чтобы Августу было хорошо. Чтобы стало наконец приятно и он получил удовольствие. Но боль, эту дикую боль, когда казалось, что вгоняют тройной шомпол или раскаленный жезл, — она не могла перенести, не могла справиться со своими нервными окончаниями. На то они и были нервные.
Он начал осторожно внедряться, как бур в скважину, пройдя входное отверстие и ее мягкие, нежные губки-врата. Дальше был — рай! Но в него нужно было попасть. Вдруг она сжала инстинктивно бедра и выгнулась, напрягшись неимоверно.
— Расслабься, — прошептал Август, — мне нужно только несколько движений — и я войду в глубину.
— Хорошо, — прошептала Лаура и ослабила зажим.
И в эту секунду он вогнал свой жезл в глубину. Она взревела, рванулась, дернулась, но — уже глубоко сидела на копье. Август успел почувствовать сладкую, божественную, дурманящую глубину ее нутра. Он еще сделал рывок, второй, как к его пере накаленным бедрам уже понеслась дикая, горячая, обжигающая волна. Которая одновременно совпала с ее криком, рывком бедер, желанием освободить свои раздвинутые ножны от всаживающего в них меч раскаленного всадника.
Август исторгся между ее ног и забился как в экстазе. Она лежала, невероятно сжав ноги, и по щекам ее катились слезы.
— Любимый мой, любимый… прости, это такая дикая, страшная боль. Я не могу ее переносить.
Он опустил ей голову на грудь, так что ее сосок попал ему в ушную раковину, и подумал: стал я мужчиной или нет?