— Августик, подожди, что ты хочешь делать? — выдохнула она.
— Чтобы мы целовали везде друг друга и нам ничего не мешало.
— А еще? — вздохнула она.
— Ты все увидишь. И главное — почувствуешь.
— Я хотела бы знать сейчас. Пожалуйста.
— Это что — торг? Или выученное в школе «динамо»?
— Я бы никогда не стала делать этого с тобой. Ты мне слишком нравишься.
— Ира, ты уже взрослая девочка. Должна была бы учиться на первом курсе института…
— Но я еще не учусь!.. — воскликнула она.
— А это имеет какое-то отношение к физической близости?
— Никакого. Я просто немножечко боюсь. Это первый раз, чтобы я была голая, наедине с парнем, в квартире. Куда никто не может прийти.
— Какой ужас!.. Правда, мы уже были — голые — в моей квартире.
— Пообещай мне, если я сниму трусики, а я люблю делать все, как ты говоришь… Что ты ничего не станешь предпринимать, пока я не скажу «да».
— Хорошо, обещаю. — Ее наивность очаровывала, и это в девятнадцать лет!
Она поцеловала его в шею, а Август всосал спелые вишни ее губ в глубь рта. Пальцы потянули трусики вниз, и они спустились к ее коленям. Он мельком взглянул на ее лобок и остался всем доволен. Обычно они занимались ласками при задернутых шторах. Так что голое тело ее он полностью и целиком никогда не видел.
Август потянул ее за руку к кровати. Она, едва не споткнувшись, переступила через упавшие на пол трусики. Теперь Ирина сидела голой на перине. Он физически чувствовал, как ее обнаженные срамные губки (хотя, великий Даль, почему «срамные»? Если они — вход в божественный услаждающий тоннель!), сверху придавленные, касались и вдавливались в свежую белую простыню, которую он привез с собой в пакете. Одеяла не имелось, но все равно было тепло и даже жарко. Август быстро разделся, оставив только расстегнутую рубашку. Ему было неловко, что при дневном свете дама увидит его восставшее возбужденное естество. Размер которого во время эрекции впечатлял.
— Ляг, пожалуйста.
Она послушно опустилась, и он прикоснулся к ее груди.
— Почему ты не снял рубашку, она помнется… Не стесняйся, мне все в тебе нравится. И особенно… то, что ты под ней скрываешь…
Август этого не знал. Это было откровение! Он присел на край кровати и сбросил на высокую спинку рубашку. Повернувшись, он увидел ее абсолютно обнаженную посередине большой кровати. Поле боя было готово. «Всадница лежала навзничь». Он дал взгляду насладиться этим зрелищем. Она стыдливо опустила руки на лобок и закрыла глаза. Август лег рядом.
Уже достаточно перевозбужденный, он легким галопом коснулся ее губ, шеи, груди, сосков, ребер и стал покрывать поцелуями живот. Вход в рай находился прямо под его подбородком, и он, стараясь сдерживаться, уже предвкушал, как войдет в «райскую кущу». Как все раздвинется, обовьется, надорвется, дрогнет под напором, пропустит, сомкнется, сожмет, завертится, заизвивается, — может, она закричит, дернется, выгнется, опустится, заскользит. И произойдет слияние двух лав, — после того как из него извергнется вулкан.
Волоски ее лобка уже щекотали его ноздри. Он, слегка прикусывая выступ, опустился к устью. Лизнул верхушку ее наружных губок, она была лишь полувлажной, и головой развел бедра. Теперь она лежала, раздвинув ноги. Его губы и язык уже целовали и ласкали упруго-мягкие, нежные внутренние части ее бедер. Она стала быстро влажнеть. Август почувствовал — момент настал. Он еще сильней раздвинул ее ноги (чтобы она потом не могла их сомкнуть), а его губы оказались около ее рта. Они поцеловали друг друга, и он подвел свой гарпун к ее нижним губкам. Теперь ему нужно было протаранить, прорвать, надорвать и пробить заветные ворота. Ломом. Она лежала распластанная, кажется, не представляя или совершенно не ожидая, что сейчас будет.
Он зашептал, целуя ее ушную раковину:
— Не бойся, тебе будет чуть-чуть больно. Но это как укус пчелы, как укол, раз — и все! Только не мешай мне, дай надорвать ее сразу.
— Хорошо, Августонька, хорошо, мой милый, только я все равно боюсь…
Он не стал слушать ее рассуждений, крепче сжал хрупкие плечи и сразу почувствовал, как напряглось и приготовилось его тело. Словно паровоз к первому толчку, прежде чем колеса, скрипнув, сольются, двинувшись вперед, с рельсами. (Прости, читатель, наверно, не лучшая метафора, но другой в такую ответственную минуту не нашел. Спешу…) Ирина невольно выгнулась, и он ощутил, как его наконечник уперся прямо в ее мягкие розовые губки. Уже не прибегая к помощи руки для попадания, он решительно вставил головку внутрь и резко толкнул ее. Визг и вой слились воедино и были ответом ему на попытку войти глубже. Она резко выгнулась, приподняв колени, прижав ими его ребра, и ее ягодицы утонули в перине, осев туда.
— Август, ты обещал, ты обещал…
— Я еще ничего не сделал, это только подготовительный период.
— Отчего же так больно!.. Я не представляла, что это так. Что это…
Откуда ей представлять, подумал Август, что́ это показывают в кино?!
— Хорошо, я буду нежней. Верни свои бедра ко мне, — сказал он.
Она послушалась, и ее губки на удивление точно и четко прижались к его головке. Ее лобок прижался к его лобку. Ее бедра были по-прежнему раздвинуты. Август задрожал от возбуждения и предвкушения. Он безумно хотел ее.
Опустив правую руку вниз и взявшись за своего вечного спутника, он стал водить им по ее губкам в промежности. Пока не почувствовал, как она возбуждается и конвульсивно сжатые ноги слабеют. Он придвинулся еще чуть ближе. До такой близости, что головка и ее губы практически слились во влажном поцелуе. И когда Август почувствовал, что она расслабилась, он, резко сжав, придавил ее плечи, чтобы она не вырвалась и не сорвалась, — и со всей силы сделал выпад своим клинком внутрь. И среди охватившего секундного блаженства почувствовал, что ворвался наполовину. Он хотел прорваться и втолкнуть дальше — в это потрясающее, узкое, обволакивающее необыкновенной истомой отверстие, ведь в самой глубине и было блаженство. Как она, дико взвыв, невероятно закрутилась, пытаясь выбросить раскаленный клинок из влагалища. Резко дернув колени вверх, она утопила попу в перине, ускользнув: вырвалась из-под него и, вскочив, отбежала голая к холодильнику.
— Август, это невозможно. Это не просто дикая, а дичайшая боль.
— Ты преувеличиваешь…
— Нет! Как будто сотни раскаленных шомполов вонзаются мне в… внутрь.
Август встал с постели и увидел ее дрожащую, совершенно голую, красивую, нежнокожую, стоящую у холодильника. Правая рука была изящно заведена назад и ее крестец опирался на ладонь, не касаясь прохладного металла. Левая рука была оборонительно выброшена навстречу.
— Тебе действительно так больно, — спросил он с заботой, — или ты чуть-чуть преувеличиваешь?
— Безумно больно.
— Хорошо, ляг. Я тебя только поцелую.
— Ты мне правду говоришь?
— Нет. Я хочу тебя!
— Августик, а мы должны это обязательно сделать сегодня?
— Да, если ты перестанешь убирать свою попу, сгибая колени, в перину.
— Но почему именно сегодня? — каждый о своем.
— Потому что так надо. Я хочу, чтобы у нас все было, как…
— У мужчины и женщины. Головой я это понимаю, но телом…
— Видишь, какая ты умненькая.
— Неужели всем женщинам так же больно?!
— Не всем и не так. У всех по-разному. Но минуту-две больно. И представляешь, абсолютно все проходят через это! Ни одна не миновала.
— Откуда ты знаешь? У тебя было много девушек, да?
— Одна, до тебя.
— Ты неправду говоришь, ты шутишь! — Ирина немного успокоилась и опустила левую руку.
— Иди ляг, ты замерзнешь на голом полу.
— Если я лягу, ты обещаешь, что…
— Я обещаю, что ничего не буду делать, пока ты не махнешь рукой. Или ногой!
Она рассмеялась:
— У тебя хорошее чувство юмора! Потому что тебе не больно…
— Пожалуйста, сделай мне так же. Я лягу под тебя.
Она рассмеялась еще пуще. Но его протянутую руку брать не спешила.
— Ир, ну это глупо, ехать за тридевять земель, чтобы стоять с голой попой у холодильника. Ты же говорила, как тебе нравятся мои губы, язык, поцелуи…
— И он! Но ни тогда, когда ты вонзаешь его в меня, то есть в нее…
— Тебе показалось, я лишь едва попробовал. Иди, ложись, будешь держаться за него рукой, и мы все будем делать вместе, только с твоего согласия.
— Я согласна!
— Ты даже сама будешь направлять его…
— Только не внутрь.
— Конечно, наружу! Там самое приятное и находится.
— А ты думаешь, внутри? Мне гораздо приятней и спокойней, когда он снаружи!
— Ты ляжешь или нет? Или мы так и будем вести философские разговоры стоя?!
Она дала Августу обнять себя, поцеловать нежно в шею и подвести к кровати.
— Только!.. — подняла она палец.
— Только-только! — улыбнулся Флан.
Итак, оставался третий рубеж, все остальные были пройдены, — лоно красавицы. Тело женщины нужно завоевывать рубежами. Но спутник Августа вдруг неожиданно ослаб, опустился и пригорюнился.
— Что с ним?! — воскликнула удивленно Ира. — Я его никогда таким не видела.
— Он сильно обиделся, что ты не хочешь его. И по-своему реагирует.
— Я очень его хочу. Но только не боли, связанной с этой процедурой.
— Это лишь первые несколько минут, — увещевал Август. — А потом…
— Потом я умру и не перенесу этого.
— Поверь мне, от этого еще никто не умирал! Никогда! Даже в эпоху Возрождения.
— А при чем здесь эпоха Возрождения?
— Так, к слову пришлась.
— А я думала, может, тогда было по-другому.
Август улыбнулся.
— Я тебе верю, — сказала она.
— Ты должна мне верить. Я первопроходчик.
— Я знаю. Дай я его поцелую и поглажу, чтобы он не обижался. Он такой живой!
Она опустилась на постель рядом с Августом и склонила голову. Ее губы коснулись маленького «августика», и она потерлась об него щекой. Потом ее язык обвился вокруг его шейки. У нее был потрясающе гибкий язык, с удобной, щекочущей ложбинкой посредине. Член Августа задумался, привстал и стал наливаться кровью и силой.