Однако ровно в полночь она уже шла к своей шубе, надела ее и как бы невзначай достала из кармана громадную плитку шоколада. Ни за что не разрешив себя проводить, она поцеловала его в щеку и ушла, словно растворившись, как исчезла. Навсегда…
Больше Август никогда в жизни не видел ее и не знал, что случилось.
Он ждал ее звонка до отъезда и после приезда из Москвы. Однако более никогда бесфамильная Галина не звонила ему и не появлялась в его жизни.
Кто женщину познает…
Спустя месяц Август возвращался из института поздно вечером, пересекая центральную площадь. Неожиданно его окликнули, он обернулся, это был Омар, который учился на нац. факе.
— Как жизнь? Где ты пропадал?
— Я был в Москве.
— А где твоя девушка в коричневой шубе? Я один раз «пас» тебя, когда ты стоял с ней ночью на трамвайной остановке.
— Галина? Она загадочно исчезла.
— Я знал ее еще раньше. Ты знаешь, какая у нее кличка? «Марта»! — Его друг улыбнулся.
— У тебя есть ее телефон, ты знаешь, где она живет?
— Этого никто не знает. Она никому не дает своего телефона. Марта возникает так же таинственно, как и исчезает.
Глава 11Бэла
Любовь и страсть кавказской девушки отличается от европейской.
В институте Август давно заметил, что на него все время смотрит одна и та же девушка. Где бы он ни появлялся, он всегда ловил ее безмолвный взгляд. Она была достаточно высокой, с крупной рельефной фигурой и носила высокую прическу «бабетта». (Которая называлась по имени героини Брижит Бардо.) Поверх «бабетты» был завязан прозрачный, почти незаметный, маленький шарфик. Она была националка, они были обязаны носить что-то на голове: платок, шарф или косынку. Те, кто посмелее и помоднее, носили лишь легкую, едва заметную повязку. «И волки целы и овцы сыты». Именно такая была завязана поперек ее высокой, взбитой прически на голове. Внешне она ничем не напоминала кавказскую девушку, хотя в, лице ее и было что-то экзотическое, нерусское. Ну да в России много кровей перемешалось. Как нигде в мире. Только двести сорок лет татаро-монгольского ига чего стоили лицам женщин. Кстати, нигде в мире нет красивее женщин, чем в России. Это заявляет умудренный скорбью автор, помыкавшись по всему белу свету.
Августу вполне хватило романов о Лаурой и Мадиной, и к новым флиртам, к новым «бэлам» он не стремился. К тому же отец был категорически против, зная, что это кончается стрельбой, поножовщиной и кровной местью. У него был один сын, и терять его он не собирался.
Девушкам также было запрещено встречаться с иноверцами под страхом ссылки в село, обривания наголо головы, погребения в черный платок и обета вечной девственности, без замужества и жизни рабы, прислуживающей своим горным родственникам. Раз в год такое случалось в городе и, когда это происходило, об этом долго, настойчиво и пугающе ходила молва. Смелая, изящная, преступившая законы девушка хоронилась заживо. А если б она не была изящной — на нее б никто не позарился.
В Москве на каникулах у Августа произошел один из самых бурных, темпераментных романов, который он до сих пор переживал и ощущал во всех затаенных уголках юного тела.
Однако Август постоянно ловил взгляды восточной красавицы и даже привык к ним, невзначай или искоса разглядывая ее фигуру. Или, проходя мимо, нечаянно погружался взглядом в глаза — у нее были большие, будто с легким испугом, черные глаза.
Каждый день она приходила в новом платье и косынке в виде повязки. Косыночка обязательно гармонировала с цветом платья и была продернута золотой ниткой. Качество нарядов и их количество говорили, что она из зажиточной, богатой семьи.
Вернувшись на лекцию после перерыва, Август, к своему удивлению, обнаружил в книге «Древнерусская литература» записку, написанную красивым, крупным, старательным почерком, с наклоном.
«На Главпочтамте Вас ожидают два письма. Пожалуйста, прочтите их.
И не судите меня строго… Я все знаю и понимаю — между нами пропасть».
Август решил, что кто-то из веселых сокурсниц разыгрывает его, но так как путь домой все равно пролегал мимо Главпочтамта, то он на минуту зашел в него и предъявил в окошко на букву «Ф» студенческий билет.
К его изумлению, ему протянули два письма, подписанные тем же красивым почерком. Лаура обычно писала ему на домашний адрес.
На лекции Август открыл первое письмо. Своим высокопарным, страстным, пылким слогом оно могло посостязаться с персидскими или китайскими поэтами романтических веков.
В письме было признание, что она уже давно, почти год, безумно, страстно и безнадежно влюблена в Августа. Она подробно и нежно описывала каждую черточку его лица и фигуры. Как она любуется им и его одеждой, походкой, ногами, руками, взглядом, и всем, всем, что исходит от него.
Август никогда не читал и не встречал такой страстности в слоге, а начитан он уже был к этому времени предостаточно. Во втором письме она раскаивалась, что осмелилась написать первой и первой переступить через все законы и запреты, правила и приличия и объясниться в любви, будучи девушкой. И что ее на этот шаг толкнуло отчаяние. Но, писала она, ее чувства гораздо сильней и стихийней, гораздо глубже и безумней, чем все правила, приличия и представления. Она просила простить ее, не судить строго и позволить лишь изредка, когда она совсем не сможет справляться со своими чувствами, писать ему. И предавать свои эмоции и волнения бумаге. Внизу без прощания стояло лишь одно имя — «Бэла».
Он не думал, что имя настоящее. Август убрал письма в папин кожаный портфель, который носил, и задумался. По некоторым деталям было ясно, что она училась с ним в одном институте, иначе у нее не было бы столько времени наблюдать за ним. Но в заведении, в котором находилось около тысячи человек, половина из них девушки, определить ее было невозможно. Даже при помощи его всемогущих друзей. Да он бы и не попросил, это значило бы открыть тайну таинственной незнакомки. Несмотря на это, Августу захотелось взглянуть на нее хотя бы издали. Только раз. Его поразили высокий эпистолярный слог и ее страстная любовь.
Письма стали приходить по два в неделю, как минимум на шести листах, исписанных красивым, старательным почерком. О, она была умна, тонка и наблюдательна. Из писем скаладывалось впечатление, что у нее была возможность наблюдать за ним почти каждый день, кроме воскресенья. И этот день был днем ее траура, когда она не видела Августа. На его курсе и в группе не было ни одной Бэлы, хотя это мог быть, и скорее всего был, псевдоним. Прекрасно известный всем, кто знаком с творчеством Михаила Юрьевича Лермонтова. В посланиях не было ни одной ошибки, из чего Флан предположил, что она учится либо на факультете иностранных языков, либо на русском.
Его слегка интриговала и интересовала внешность загадочной поклонницы, как интересовали и интриговали ее письма с подробным описанием Августа и его действий. И все в превосходной степени!
Дама, разглядывающая Августа, продолжала это делать, но теперь это было реже — может, раз-два в неделю. Складывалось впечатление, что она устает смотреть на него без всякого продолжения.
Заниматься приходилось во вторую смену, до семи вечера. Темнело рано, снег превращался в мокрый дождь, дождь превращался в мокрый снег. В природе все было взаимообусловлено. Было отчего-то тревожно на душе. Никуда не хотелось выходить из дома, и Август сидел все время и читал: от Есенина до Чехова, от Паустовского до Тургенева, от Достоевского до Лермонтова. Лермонтов был его любимым писателем, а «Герой нашего времени» — любимым произведением.
В субботу, возвращаясь из института очень поздно (Август еще играл в экспериментальном театре), он увидел перед собой стройную фигуру и ноги с легкой, изящной кривизной. Становящиеся сексуальными еще больше — от облегающих их икры лайковых сапог.
Приблизившись и почти поравнявшись, он узнал высокую прическу с газовым платком. Она вздрогнула, когда их взгляды встретились. Август замер лишь на секунду.
— Мне показалось, и простите, если это не так, что вы довольно часто смотрите на меня. Вы хотели что-то спросить или сказать?
— Нет, ничего, — едва промолвила она, пытаясь ускорить шаг.
— Но вы все-таки смотрите на меня уже достаточно давно, — продолжал Август.
— Вам показалось. Простите, если это вас раздражает. Больше этого не повторится.
— Меня зовут Август.
— Я знаю ваше имя — давно, — почти прошептала она.
— А как вас зовут?
— Я не могу… тогда все станет ясно, — как будто говоря сама с собой, пролепетала она.
— Что ясно, кому ясно, я ничего не понимаю.
— Нам нельзя разговаривать, извините, я спешу.
— Кто вам это сказал, почему нельзя? — остановился Август и нечаянно взял ее за руку, чтобы остановить ее бег.
И в ту же секунду он почувствовал, как все ее тело пробила судорога, которое вдруг ослабло, словно сломавшись в его руке.
— Пощадите меня, — взмолилась она. — Хорошо, раз вы этого хотите. Я не могу вам отказывать ни в чем… Вы для меня превыше законов. Меня зовут Бэла, — почти трагически прошептала она.
Август впервые смотрел в глаза безумной, глубоководной необыкновенной любви. Август внимательно разглядывал ее лицо под светом, падающим от ближайшего фонаря.
Она, смущенно краснея, опустила глаза.
— Вам опасно стоять здесь рядом, за мной всегда следят или в отдалении сопровождают родственники.
— Я быстро бегаю, — пошутил Август.
— Я знаю, что вы никогда не побежите, я даже знаю ваших друзей… Прошу вас, дайте мне номер телефона… если это возможно и не неприлично с моей стороны. Мне стыдно, простите… Я не должна поднимать на вас глаза. Но мне так хочется вас видеть… Я вам позвоню сама. Не судите, Бога ради. У вас ведь тоже есть Бог.
Август назвал пять цифр своего телефона, которые она, задохнувшись, впитала, как эликсир. Словно вдохнув вместе с воздухом целительную влагу. И не успел он моргнуть, как ее фигура уже стала теряться, растворяясь в тенях деревьев и редких фонарей.