жием, были воинами, которые, возможно, погибли в битве; сидящими же изготовлялись статуи аристократов, не участвовавших по той или иной причине в военных действиях, умерших «естественной» смертью.
Мы уже говорили, какую огромную роль играли женщины в общественной жизни половцев. Об этом прежде всего свидетельствует большое количество сооруженных в их память статуй. Их было даже больше мужских — во всяком случае, сохранилось их больше. Женщины, как и мужчины, изображались стоящими и сидящими. Следует отметить, что стоящие, как правило, были одеты в более роскошные платья и сопровождались большим количеством вещей на поясе, что, безусловно, подчеркивает их более высокое положение в обществе. Не исключено, что в результате гибели мужа в походе его жена становилась на какое-то время главой коша. Вот ее после смерти и изображали в виде стоящей фигуры, а обычных жен богатых и знатных кошевых — сидящими. Характерно, что единственная дошедшая до нас статуя жепщи-ны-амазонки (с саблей, колчаном, луком) изображена стоящей (как и стоящие мужские статуи).
О высоком положении женщины у половцев можно судить также по уникальной статуе с ребенком. Женщина изображена с подчеркнутыми признаками пола. К груди у нее приник младенец, вероятно долженствующий означать «продолжателя рода». Однако ребенок не мальчик, как следовало бы ожидать, исходя из данных о патриархальности половецкого общества, а девочка. Статуя, очевидно, символизирует образ женщины, дающей силы женщине же— непосредственной продолжательнице рода. Очевидно, счет родства в некоторых половецких родах долгое время оставался матрилинейным (от матери к дочери). Это подтверждается также и сохранившимся у половцев и упомянутым летописцем пережиточным обычаем «левирата» — обычаем жениться «на ятрови», т. е. на женах своего отца: жены как бы принимали нового «хозяина» в свой род.
На низших ступенях иерархической лестницы стояли главы небольших кошей — «кощеи» (рядовые воины) и простые пастухи, которые не были «кощеями», так как для этого нужно было иметь кош — пастбища и достаточное для кочевки количество скота. Пастухи, как правило, попадали в экономическую зависимость от богачей-аристократов, которые давали им скот «на выпас» с условием выплаты половины приплода (феодальный степной закон «суана»). Это давало возможность пастухам в хорошие годы прокормиться вместе с семьей (женой и детьми). Нередко разорившиеся кошевые попадали в это зависимое сословие. Выходцы из этого сословия становились ремесленниками и даже изредка занимались земледельческим трудом, распахивая небольшие участки земли у зимних стойбищ. Разорение пастуха вело к невыполнению обязательств, а это становилось причиной уже полного закабаления и перехода более или менее самостоятельного пастуха в число «челяди» в большой семье — коше. В число челяди входили и «чаги» — женщины-слу-жанки. И наконец, на самом низу стояли «колодники» — взятые в плен русские или иные домашние рабы. Большинство захваченных пленных шло, как говорилось, на рынки, но часть оставалась в кочевьях. В «Сказании о пленном половчине» автор прямо указывает на существование этой социальной категории в половецком обществе: «...повеле рабам своим нарядится и стадо коней отлучити...» (Сказание, с. 73—74). Тяжкая участь рабов многократно трагически описывалась в летописях и других древнерусских произведениях. Под 1170 г. летописец перечисляет всех захваченных в половецких вежах зависимых людей. Русские ополонились тогда: «... и колод-никы, и чагами, и детми их, и челядью, и скоты и конми, хрестьяны же отполонивше пустиша на свободу...» (ПСРЛ, II, с. 540). Интересно, что начато перечисление с колодников, поскольку это были пленные половецкие воины, шедшие в рабство на Русь, освобождение которых было возможно только за большой выкуп. Чаги с детьми и прочая челядь захватывались в плен и фактически переселялись на Русь до конца жизни, вливаясь в число русских челядинцев в качестве домашних слуг, нянек и пр. «Хрестианы» — русские пленные рабы — освобождались при взятии половецких кочевий.
В эпоху военной демократии все могущие носить оружие, даже молодые женщины, участвовали в военных действиях. С переходом к классовым отношениям эта «практика» поголовного привлечения людей в походы и набеги продолжалась. Даже пастухи, если у них были кони, примыкали к той или иной «ватаге», идущей на Русь или еще дальше — на Дунай и Балканы. Поэтому очень часто количественно половецкое войско бывало очень значительным. Так, например, в 1060 г. в Черниговское княжество прихлынуло 12 тыс. половцев, в 1128 г.— 7 тыс., в 1159 г. на Киевскую землю подкоче-вало 20 тыс. Мы уже говорили, что, возможно, иногда половцы являлись на русскую землю вместе с вежами, но это случалось только тогда, когда они не опасались разгрома. Обычно же приходило «военизированное» население. Однако участие в войске большого числа недостаточно квалифицированных воинов приводило к тому, что половцы нередко терпели сокрушительные поражения: «... не възмогоша и стяга поставити», т. е. бежали при приближении русских, не принимая боя.
Если организатор набега был опытный военачальник, он обычно не гнался за количеством, а брал в поход столь же опытных и хорошо вооруженных воинов — «кощеев», каждый из которых имел и «подводного» (запасного) коня, и челядинца для услуг. Очень подробно рассказывает летописец о полках Боняка, которые он привел на помощь князю Давыду в 1097 г. Всего половецких воинов было 300, а у Давыда — 100. Давыд, по словам летописца, встал в центре — под стягом. Боняк же первона-
чально ввел в бой только половину своих воинов, разделив их на три равных отряда по 50 человек в каждом. Вперед он послал стрельцов под командой удалого Алту-нопы, а два других отряда поставил в засаду. Далее летописец пишет: «Алтунопа же пригна к первому заступу (к передовому вражьему полку.— С. П.) и стреливше по-бегну перед угре, угре же погнаху по них, мьняху Боня-ка бежаща». Это обычный прием кочевников, используемый ими издревле в битвах: передовой отряд должен был обстрелять врагов и броситься в бегство, заманивая преследователей в засаду. В данном случае так и произошло.
Два засадных полка Боняка с двух сторон бросились на угров, а затем в битву, которая уже больше походила на избиение, подключены были все резервные силы половцев: «...и сбиша угров в мячь, яко сокол гали-це збиваеть. И побегоша угры» (ПСРЛ, II, с. 245—246). Рассказ об этой победе Боняка дает ясное представление о военных приемах (хитростях) половцев в битвах, в которых успеха добивались малым числом, но военным искусством. В открытых битвах такие небольшие соединения побеждали довольно часто. Основным принципом их было заманивание врага в ловушку. В следующей главе мы увидим, как в одном из самых крупных столкновений русских с половцами (в 1185 г.) последние использовали этот прием и добились полной и блестящей победы.
Нужно сказать, что каждое средневековое военное подразделение имело свой стяг — знамя. По стягам противники узнавали, кто в данный момент стоит перед ними. Стяги ставились перед битвой. Интересно, что в иллюстрациях Радзивилловского (Кенигсбергского) списка летописи прямостоящие стяги с вертикальными древками изображают всегда перед битвой или после победы, а при поражении стяги нарисованы всегда сильно наклоненными.
Неверно думать, что половцы не умели брать укрепленные города. За всю их историю в восточноевропейских степях они взяли сотни пограничных городков по Роси и Суле, в Болгарии, Венгрии и Византии. Обычно сообщается, что тот или иной городок или крепость были сожжены при взятии. По-видимому, половцы пускали в город зажженные стрелы (с горящей паклей). Хан Боняк отваживался даже на отчаянные налеты на Киев — в 1096 г. он ограбил окрестности города и «пожъже» на Берестовом «двор княж» — безусловно хорошо укрепленную небольшую крепостицу. Прием зажигания городских жилищ стрелами половцы пытались сделать значительно более «эффективным» и опасным для Руси. Так, хан Кончак в походе 1184 г. «пленйти хотя грады русские и ножощи огньмь: бяше бо обрел мужа такового басурмеиина, иже стреляше живым огнем, бяху же у них луци тузи само-стрелнии, одва 50 мужь можешеть напрящи» (ПСРЛ, II, с. 634—635). Летописец описывал, видимо, своеобразные «катапульты», кидающие в город уже не клочки горящей просмоленной пакли, а снаряды (керамические сосуды), расплескивавшие горящую жидкость (нефть?). Вероятно, сосудики имели форму «сфероконусов», широко использовавшихся в разных целях во многих восточных городах, а также в Волжской и Дунайской Болгари-ях, Закавказье, Средней Азии. «Басурменина» (мусульманина) Кончак мог привести из всех этих стран, скорее всего из Азербайджана, поскольку Кончак, несомненно, сохранил связи с Грузией и соседними с ней государствами (именно его брат служил у царицы Тамары).
Этот поход закончился, даже фактически не начавшись, снаряды не были использованы, а «басурменина» русские взяли в плен. В данном случае интересно только желание половцев усовершенствовать свои осадные средства.
Что касается школы военного дела, то кочевники начинали учиться с самого раннего возраста. Карпини, например, говорил, что уже двух-трехлетних детей сажают на коней и они скачут на них и учатся «пускать стрелы» из маленьких луков, изготовленных специально для них (Плато Карпини, с. 36). Ребята учились стрелять, охотясь на мелких степных зверьков (сусликов, сурков, тушканчиков и пр.). Становясь взрослыми, они продолжали совершенствоваться в военном деле, постоянно участвуя в охотах. Охотой, как писал Рубрук, «они добывают себе значительную часть своего пропитания» (Рубрук, с. 98). Очевидно, это была основная причина организации громадных облавных охот, как правило возглавляемых крупнейшими военачальниками, самыми влиятельными аристократами. На охоту смотрели как на поход (набег) на чужую страну. К ней готовились, на охоте вырабатывались удаль и искусство воевать, на ней выявлялись самые лихие всадники, самые зоркие стрелки, самые умелые предводители. Таким образом, второй важной функцией охоты было обучение военному делу всех — от хана до простого воина и даже его «челядинца», т. е. всех, кто участвовал в военных мероприятиях: походах, набегах, баранте и пр.