— Спасибо, Федор Иваныч, нам бы небольшие покатушки, минут на двадцать, исключительно в зоне и в горизонте.
— Валяй, без проблем. Вон Як на подходе. Иди к технику, скажи, что я разрешил…
Отличный парень, — поведал Нагатин Анне, с родительской гордостью глядя вслед подтянутой фигуре Матвея. — Храбрец, ас, один из лучших в полку. Это в его-то годы!
— Расскажите мне о летчиках вашего полка, Федор Иваныч, — с неподдельной заинтересованностью попросила Аня. — Мне теперь все о вас надо знать. Много в полку таких, как Матвей?
— Достаточно, чтобы вышибить дух из любого наглеца, который сунется в Россию без приглашения. А вы молодец, наша гвардейская косточка, я сразу заметил, — загорелся Нагатин. Видно было, что тема его волнует. — Верите ли, Анечка, я было пал духом в годы перестройки, думал, не подняться авиаполку, самолеты простаивали, летчики теряли квалификацию, ан нет — летают наши орлы и беречь каждого необходимо как зеницу ока. От них в первую очередь зависит мирная жизнь нашей страны. Скажете, громкие слова? Преувеличение? Нет, это объективная реальность. Сколько бы не трудились дипломаты, пацифисты, сколько бы гуманисты не призывали к всеобщей любви и братству, а люди воевать не перестанут, такова их суть, доказательством тому вся история человечества. Сильная армия — залог политической и экономической независимости государства. Верно я говорю? А какая сила в наши дни главенствует в армии? Правильно: авиация. Без мощной авиации и опытных профессионалов страна беззащитна. Каждый из этих прекрасных, достойных парней гарант нашей с вами безопасности. Я так понимаю этот вопрос — плохо, что не все понимают.
— Вы абсолютно правы, — задумчиво согласилась Аня. — Вот вы сейчас сказали, и я думаю, что вы очень, очень правы. Мы все, должно быть, чего-то не понимаем.
Нагатин помог Ане подняться на крыло самолета, с крыла в тесную кабину, сам затянул на ней ремни, объяснил, как пользоваться переговорным устройством и парашютом.
— Дежурный инструктаж, — успокоил он, — парашют вряд ли понадобится.
Наконец Нагатин исчез из поля зрения. Возникло лицо Матвея:
— Тебе удобно? Сиди смирно, ручки, педали не трогай, и вообще ничего не трогай, только смотри.
Фонарь закрыт, теперь голос Матвея в наушниках. Он в передней кабине; жаль, что не рядом, они словно разъединены.
Пилот запустил двигатель и начал руление на линию исполнительного старта. Ане было слышно, как Матвей переговаривался по радио с руководителем полетов. Сердце у нее превратилось в резиновый мяч, который то сжимался, то разжимался — сначала от голоса Матвея по ходу радиообмена — вот так же спокойно, даже буднично, он, вероятно, переговаривается на стратосферных высотах, — потом от головокружительного взлета. Облака придвинулись совсем близко, расступились и пропустили маленький самолет, а над головой ничего, кроме остекления кабины, практически никакой преграды между тобой и чистым необъятным небом. Теперь сердце расширилось и заполонило всю грудь от невыразимого восторга и давно забытой ребяческой радости. Значит, и человек может стать птицей и ощутить упоение свободного полета. Глаза, мозг, ощущения в теле самолета, как в теле птицы, а стремительность движения и того больше. Ане захотелось раскинуть руки, как в том сне, и крикнуть на весь мир: «Как чудесно, как я счастлива!» — жаль, размеры кабины не позволяли.
А внизу стелилась земля разноцветными лоскутами, испещренными сверкающими лентами рек и синими кружками озер, в деревеньке на отшибе сверкнули золотом церковные купола. Позади остался аэродром с крошечными самолетиками, зеленые лоскуты леса, размежеванного дачными участками с кукольными домиками.
— Как себя чувствуешь? — спросил Матвей.
— Прекрасно, изумительно, словами не передать!
— Сейчас будет небольшой крен, не пугайся.
Левое крыло опустилось, самолет начал описывать дугу, от этого томительно захватило дух.
— Я люблю тебя, — сказала Анна. — Да, люблю! Никого так не любила.
В наушниках глухое молчание. Аня схватилась за ум: а вдруг нельзя признаваться пилоту в любви во время полета. Из соображений безопасности. Правда, на этот счет ей никаких инструкций не давали.
— Матвей, здесь какой-то рычаг ходит туда-сюда у моей ноги.
— Это РУС — ручка управления самолетом. Не трогай. Если не охладеешь к полетам, в следующий раз покажу, как ею пользоваться, сначала на тренажере, потом в воздухе.
— Боже, я умру от страха! Обещай, что научишь.
— Непременно, с огромным удовольствием.
«И на том спасибо, — подумала Аня. — Ведь не ответил, гордец».
Скоро волшебство закончилось, самолет пошел на посадку, мягко пробежал по бетонной полосе; короткое торможение и заход на стоянку. На твердой почве Матвей поддерживал Аню: ее слегка шатало.
— Эх ты, лягушка-путешественница, — ласково ткнулся он лицом ей в щеку, — а если бы я выполнил хотя бы одну простенькую фигурку?
— Я не лягушка-путешественница. Я совсем из другой сказки. Ты не поверишь, но все это я видела во сне — наш полет, небо, величавые облака и тебя, братец-лебедь.
Он, конечно, ничего не понял, только удивленно поднял прямые светлые брови, а тут еще мотор взревел, перекрыл все звуки, и мимо проплыл белый, как лебедь, самолет.
Сережа вечером возвратился поздно и сразу завалился спать, Аня с Тёмкой уснули еще раньше: играли на спортивной площадке в футбол в команде против Матвея, потом набежали мальчишки и болельщики разных возрастов, и страсти закипели вовсю.
Аня, как обычно, читала Тёмке на ночь и уснула; проснулась где-то часа через два и обнаружила, что во всем доме непроницаемая тьма и тишь, кто-то погасил свет и в ее комнате. Темка сбросил с себя одеяло во сне и разлегся поперек кровати. Он всегда сбрасывал одеяло, поэтому Аня одевала его на ночь в теплую пижаму и носки. Она укрыла ребенка, подоткнула под него одеяло со всех сторон и прислушалась. В доме ни звука. Зато у Ани в голове, словно коварные подстрекатели, бродили непозволительные мысли.
Аня повернулась на один бок, спустя некоторое время — на другой, потом перевернулась на спину, полежала, глядя в потолок… А что, собственно, случится ужасного, если она пойдет и посмотрит на него, он даже не услышит: молодой, здоровый мужчина, после напряженного дня наверняка спит, как сурок.
Она спустила ноги с кровати и нащупала ступнями шлепанцы на полу. Нет, лучше идти босиком, меньше риска попасться на месте преступления. Пошла, неслышно ступая на носки. «Как тать в нощи, — пришло на ум. Аня чуть не прыснула: — Докатилась, пробираюсь крадучись среди ночи в комнату к мужчине, как соблазнитель в фривольном романе».
На секунду Анна замерла на пороге гостиной. Матвей спал на раздвинутом диване; в темноте мало что было видно, лишь горкой белело одеяло.
Сдерживая дыхание, она приблизилась к дивану и склонилась к изголовью. И в следующую секунду оказалась в постели, придавленная жарким молодым телом; тут она окончательно лишилась возможности дышать и здраво рассуждать, чувствовала только, что кожа ее горит и обжигает Матвею пальцы и губы, или это его жар опалил ее с головы до ног, воспламенил ненасытным тяготением каждую клеточку изнывающего тела; должно быть, она сама слилась с ним страстно и самозабвенно, не все ли равно — непреложным лишь было наслаждение, мучительное в своей остроте, возведенное в абсолют…
Кажется, она порывалась кричать, и он закрывал ей рот поцелуем; непростительное легкомыслие поддаться искушению и потерять всякое чувство реальности, когда любовники в доме не одни.
Уже очнувшись, медленно осознавая окружающее, Аня довольно размыто представляла последствия своей необузданности. Отчетливо мыслить мешала разлившаяся по телу нега — тлеющий до поры огонь, потрясший до основания все ее представления о физической близости с мужчиной. Она все еще не в силах была оторваться от Матвея, прижималась лицом к его груди, жадно вдыхала его запах, сознавала, что надо встать и уйти, — и не могла.
— Почему ты не ответил мне в самолете? — едва слышно спросила она.
— Мне бы хотелось, чтобы ты повторила эти слова на земле. Мало ли какие чувства обуревают человека в небе?
— Так ты не поверил…слушай же, вот тебе вся правда: до тебя я не любила ни одного мужчины, и если ты усомнишься в моей искренности хоть на секунду, то жестоко меня обидишь.
— Ты завтра уедешь? — помолчав, спросил он.
— Да. — Она села и стала отыскивать в постели свою рубашку. — Матвей, не требуй от меня немедленного решения. Пойми, я должна как-то разобраться со своей жизнью, все обрушилось на меня разом, голова идет кругом…
— Да, понимаю.
— Мы завтра уедем с Сережей, ведь я ему обещала, он настроился.
— Конечно, Сереже надо пожить вдали от нас.
— Ну что… что…сердце мое… — Она несколько раз поцеловала его в глаза и в губы. — Ты не должен думать обо мне плохо. Дай мне время…мы скоро увидимся и тогда все обсудим. Матвей!..Посмотри на меня, не отводи глаза, ты терзаешь мне сердце. Хорошенькое дело: ты, между прочим, не сказал мне ни слова, а я признаюсь тебе в любви, уговариваю, умоляю, ты хотя бы мог пощадить мое женское самолюбие.
Он обнял и нежно поцеловал ее, не так, как несколько минут назад:
— Тебе нужны слова? Ты сама прекрасно знаешь, что от меня ничего не зависит. Поезжай, не нервничай, я тебя очень, очень люблю, это все, что я могу тебе сказать. — Он потянул у нее из рук рубашку. — Куда ты торопишься? Не уходи пока. Не бойся, никто не проснется.
Глава 7
К Москве подъезжали уже под дождем. Терпеливо ожидавшие своего часа сентябрьские тучи плотно обложили небо и сочились на землю мелкой, непрекращающейся изморосью.
Тёмка к концу пути заснул, примостившись у Сережи на коленях.
Виктор встретил нового родственника с показным радушием — Аня давно научилась разбираться в истинных проявлениях его чувств, но ей было все равно: главное, чтобы Сережа думал, что ему здесь рады.