Аня ничего не успела сообразить. Она увидела, как один из истребителей накренился и, описав дугу, пошел в противоположную сторону.
— Двадцать шестой, доложите обстановку. — Нагатин заволновался.
— Кренение вправо… Пытаюсь парировать крен…Увеличивается… Отказ системы управления!
— Двадцать шестой, катапультируйся! — гаркнул Нагатин.
Самолет Горового с уже выпущенными шасси пронесся над ВПП и снова ушел в набор.
У Ани в голове затрещало как в наушниках. Она впала в мучительное, надрывающее душу оцепенение, когда хочешь двинуться, крикнуть — и не можешь, слышала обрывки фраз, резкие команды:
— Иртеньев, за борт! Приказываю! Машину не спасешь! Подумай хотя бы о брате, черт тебя возьми!
Богданов бессознательно впился железными пальцами Ане в плечи.
Все свершилось молниеносно. Звук самолета оборвался. За аэродромом вcполыхнул огненный столб, клубящиеся черные облака поползли в небо, и лишь затем окрестности облетел странно приглушенный звук взрыва.
На КДП наступила смертная тишина, но через несколько секунд эфир сотряс голос Горового:
— Наблюдаю купол! Его сносит в сторону леса. Самолет вошел на пустыре — на траверзе дальнего привода.
Надо отдать должное Нагатину: поисково-спасательная и медицинская службы были мобилизованы в считанные минуты.
— Он жив? Не молчите же, Валера! — Аня на бегу хватала за руку Богданова, позабыв о всяких приличиях.
— Будем надеяться, — осторожно отвечал Богданов, — у МиГов лучшие в мире средства спасения, хотя любое катапультирование небезопасно для летчика. Главное — быстрее его найти, мороз нынче кусачий.
Богданов посадил Аню в машину. УАЗик погнал с аэродрома и скоро запрыгал по пористому насту пустыря. Впереди темнел глухой труднопроходимый лес. Запорошенные снегом чащобы протянулись на многие километры; к счастью, полковник Горовой сообщил координаты приземления парашюта. Спасатели уже прочесывали лес, воздух дробился звуком мотора вертушки.
— От меня ни на шаг, заблудитесь, — предупредил Богданов.
С развесистых лап елей шлепались на людей рассыпчатые снежные шапки. Аня увязла по колено, снег набился в сапоги. Проплутав в зарослях минут пятнадцать, она поняла, что в одиночку ни за что бы не выбралась из лесу. Невозможно сохранить ориентировку среди холодного величия исполинских деревьев. Равнодушный, как любая стихия, лесной массив мог поглотить бесследно каждого, вторгшегося в его владения. На Аню накатывал страх, жестоко хватал за горло, когда она вглядывалась в нескончаемую череду стволов — прямых, как мачты, и причудливо изогнутых — в просветах между ними мерцало искорками снежного покрова белое безмолвие.
Аня заплакала:
— А вдруг его не найдут. Здесь десятки километров чащоб, стужа, он хотя бы тепло одет?
— Если он в сознании, то даст о себе знать, — успокаивал как мог Богданов. — У него с собой НАЗ — носимый аварийный запас — в нем радиостанция и комплект сигнальных средств. Матвей парень крепкий, я уверен, что он справится.
Прогноз подполковника оправдался. Матвея нашли сравнительно быстро. Состояние его было удовлетворительным, если не считать того, что он подвернул ногу и не мог ставить ступню на землю. При катапультировании с него сорвало ботинок(«Тыщю раз говорил — шнурки как следует затягивай!», — разорался по этому поводу Нагатин), парашют запутался в ветвях высоченного дерева, и летчик повис на стропах, затем отстегнулся и спрыгнул, но на босую ногу приземлился неудачно.
Нагатин шумел вовсю, под чрезмерной сердитостью скрывая радость:
— А все оттого, что слушать надо старших и мотать сопли на кулак, не при дамах будь сказано. Скажи спасибо, что быстро нашли, отморозил бы ногу, и поделом тебе, обормоту. Хорошо, если голеностоп не сломал… Ребята, пузырь догадались захватить?…Давайте сюда… На-ка, глотни, Икар, пока в сосульку не превратился.
Матвей сидел на авиационной лодке, которая автоматически надувается при катапультировании на случай приводнения и спускается раньше летчика на длинной стропе. Он успел снять с себя нательную рубашку и обмотать отекшую ступню. Выглядел он крайне расстроенным. Богданов обнял друга.
— Ничего, — сказал он, похлопывая Матвея по спине. — Знаю, ты сделал все, что мог. Разберемся, брат, не переживай.
Ответом ему послужил тяжелый вздох.
Пострадавшего уложили на полотно парашютного купола и понесли. Анна ковыляла рядом, поминутно проваливаясь в снег, держала Матвея за руку и неотрывно смотрела ему в лицо.
— Я до последнего старался его вытянуть, — сказал он Анне так, как будто продолжал начатый разговор. — Не хотел бросать.
— Я понимаю, не казнись, родной.
— Проклятье, поверить не могу…
— Ты ни в чем не виноват…
— Если бы не Сережа… Самолет уже вращался, когда я выпрыгнул.
— А обо мне ты не подумал? Я у тебя на последнем месте!
— Не было самолета надежнее, он будто угадывал мои мысли, слушался малейшего движения и спас меня на самом краю.
— Матвей!
— Урою техников, просмотрели что-то!
— Да что ж ты их, бедных, честишь, — вступился Богданов, — машина не новая, сколько лет в строю. Всему приходит конец. А техники у нас, сам знаешь, ребята толковые и добросовестные. Это ты зря, брат, с выводами не торопись, тут покопаться надо. Знаю по себе, как трудно, почти невозможно оставить машину. Главное, что сам жив.
— Почему ты медлил, почему не сразу выполнил приказ Нагатина? — всхлипывала Анна. Она еще не пришла в себя после пережитого.
Упрямец смолчал, ответил Богданов:
— Большинство летчиков гибнет оттого, что пытаются спасти самолет.
— У тебя еще где-нибудь болит? — допытывалась Аня
— Ерунда. Мышцы болят и шея. Голову прижимал к заголовнику изо всех сил. И в воздухе крутило, как в бешеном смерче. Насилу соображалка включилась…
Сереже не говори, — попросил Матвей, — присочини что-нибудь, вроде — поскользнулся, упал…
— Очнулся на дереве — гипс! — захохотал Богданов.
Вариация на сюжет из любимого кинофильма сняла напряжение. Спасатели принялись изощряться в остроумии. Тема улетевшего ботинка и возможные точки его приземления с увлечением муссировалась в течение прохода через лес к машинам.
— Счастливчик, трофеями разжился — лодкой, «книжкой». Как потеплеет, махнем на рыбалку, а флягу, чур, без меня не распивать. — Богданов объяснил Ане, что «книжкой» летчики называют плоскую флягу со спиртом на два литра, которая хранится в НАЗе. Трофеи эти очень ценятся летчиками, так как обладателями становятся только те, кто реально катапультировался.
Факт аварии скрыть от Сережи не удалось. Весть о том, что на пустыре разбился самолет, облетела авиагородок со скоростью смерча и посеяла панику среди семей тех летчиков, которые находились в это время на аэродроме или в воздухе. Весь поселок был взбудоражен, к аэродрому потянулись группки людей.
Матвея не успели еще поместить в медицинский УАЗик, как зазвонил Анин телефон.
— Аня, Аня, еле дозвонился, ты где?! — Мобильная связь прерывалась, и потому Сережа кричал.
— Я с Матвеем. С ним все в порядке, он слегка повредил ногу, ничего серьезного. — Аня отвечала чересчур бодрым тоном.
— Это его самолет разбился?.. Можешь не юлить, я сразу понял, что это он. Говори прямо, с ним очень плохо?
— Сережа, мы везем его в госпиталь, приходи туда — сам убедишься, что все в порядке.
— Почему — везете? — спросил он упавшим голосом.
— Я же сказала, он подвернул ногу…Подожди, передам ему трубку.
— Серега, слушай мою команду: хандру отставить, хвост трубой и дуй ко мне. Папе не настучал?.. Молодец, ты у меня башковитый…Да ничего серьезного, ерунда, пустячное растяжение — не иначе.
Дай бог, чтобы растяжение, — сказал Матвей, возвращая телефон Ане.
К счастью, перелома, как опасались врачи, близкие, и сам Матвей, не оказалось, тем не менее, требовалось определенное время на лечение и восстановление. Матвея тщательно обследовали, никаких иных повреждений не нашли. Богданов беспокоился до последней минуты, пока врачи не вынесли свое заключение.
— Живем, дружбан, — воскликнул он, — я больше всего боялся травмы позвоночника, но ты у нас молоток, успел грамотно катапультироваться.
Через два дня после происшествия позвонила Елизавета Михайловна и поставила дочь в известность, что намерена не позднее вечера прибыть в гарнизон.
Аня встретила ее на железнодорожной станции. Поезд еще не остановился у перрона, а Елизавета Михайловна уже застыла наготове в тамбуре с дорожной сумкой в руках. Она заметно нервничала, озиралась с непонятным испугом, от волнения путалась в словах.
На крыльце дома остановилась, не решаясь переступить порог:
— Сейчас, доченька, в груди занялось, дай отдышаться…
Тут Семен Павлович вышел навстречу:
— Заходи, Лиза, мы ждали тебя.
Бедная женщина потерялась страшно, Ане жалко стало ее до слез: легко ли решиться на поездку в неизвестное, с грузом вины, сомнений, годами подавляемых желаний. Мать попыталась что-то сказать, но сумела выдавить лишь несколько бессвязных обрывков фраз.
Матвея привезли домой, он лежал на диване в гостиной, рядом сидел Богданов.
Подполковник принес Матвею в подарок щенка немецкой овчарки, толстого, с плотной шерстью, большими лапами и уморительной мордой.
— Ма, смотри, у него нос кожаный! — бросился к взрослым Тёмка. Щенка он держал на руках; его личико светилось от счастья.
Елизавета Михайловна встрепенулась:
— Артем, иди поздоровайся с бабушкой.
Присутствие ребенка помогло ей хоть как-то собрать воедино разбросанные чувства. Внимание взрослых сосредоточилось на флегматичном звереныше. Ему было хорошо на руках, а кутерьма вокруг собственной персоны совершенно его не занимала.
— Какой симпатяга! — воскликнула Елизавета Михайловна. — Надо дать собачонку имя. Уже придумали?
— Дядя Матвей назвал его Бомбер. Бомбер, смотри, это моя бабуля Лиза, а это мама. Мам, возьмем его к нам домой? Дядь, скажи, что ты подаришь мне Бомбера.