— Считай, что он твой.
— Мы его обязательно возьмем, только пусть он немного подрастет, — дипломатично вмешалась Аня. — Здесь он будет гулять в садике, дедушка за ним присмотрит, а у нас Бомбер будет целый день сидеть в квартире один.
Сережа вообще ни с кем не разговаривал, держался с презрительной холодностью, на вопросы не отвечал, с гневной обидой смотрел на Матвея, когда тот к нему обращался. Даже Аня чувствовала себя в чем-то виноватой перед братом. Кончилось тем, что юноша треснул дверью и ушел, не сообщив, куда направляется.
В доме имелась пара костылей — когда-то в них нуждался Семен Павлович, теперь они пригодились Матвею.
— Дарю, пользуйся, — сказал Семен Павлович, — попрыгай на одной ноге, благо недолго тебе быть в моей шкуре.
По лицу Елизаветы Михайловны пробежала болезненная судорога. Она жадно вглядывалась в отца своей дочери; Семен Павлович, в отличие от нее, был спокоен, держался в высшей степени предупредительно, оказывал гостье необходимое внимание.
Богданов ушел, Матвей встал на костыли; молодые люди решили дать возможность родителям пообщаться наедине. Темка, сам превратившись в четвероногое, лазал по всему дому за щенком — тому пришла охота обследовать новое место жительства вплоть до отдаленных закоулков под кроватями и шкафами.
Разговор у бывших супругов не клеился. Оказалось, что после стольких лет отчуждения им нечего сказать друг другу. Спасительной темой опять-таки явился Темка. Дочь и внук были тем непреложным обстоятельством, которое их объединяло.
— Как он обрадовался щенку, — сказала Елизавета Михайловна.
— Да. Матвей готов отдать его Темке, но Аня считает, что сейчас рано заводить собаку.
— Конечно, кто будет за ним смотреть? Здесь щенку будет привольнее, у вас свой садик и лес рядом. — Последовала пауза. — Почему ты не хочешь переехать в Москву и присматривать за сыном?
— За кого ты меня принимаешь, Лиза? Сесть на шею дочери, тем более сейчас, когда она ушла от мужа? Я работать пойду — на аэродром, хоть механиком, хоть мотористом, без разницы — кем возьмут. Я ведь работал РП после ранения, потом сердце прихватило, пришлось уволиться. Все летчики когда-нибудь прощаются с небом, но еще надолго остаются в авиации. Вот так и мне без авиации жизни нет.
— Какие вы, мужики, все-таки упертые. Голова уж седая, а все без своих железных машин жить не можешь. Занялся бы детьми, внуком. Мальчуган-то, глянь, весь в тебя.
— Смотрю я на него и будто Анечку вижу в детстве. Помню, как впервые взял ее на руки. Думал, новорожденные красные, сморщенные, а у нее личико белое, безмятежное, глазенки дымчатые и такие внимательные, словно соображает что-то.
Елизавета Михайловна явственно увидела эту картину: молодого лейтенанта в приемной роддома с кружевным свертком на руках. Он с восхищенным изумлением вглядывался в незнакомое создание в свертке, которое было его дочерью. А Лизу, гордую и счастливую, переполняла любовь к мужу.
— А помнишь ее первые шаги? Мы с тобой ухохатывались, когда она ножки в стороны выбрасывала, как медвежонок на задних лапах.
Оба почувствовали, как незримое, безжалостно отринутое прошлое подошло неслышно и встало рядом — полноправный собеседник, неистребимый и не помнящий зла. Они говорили, а оно хранило красноречивое молчание, но создавало неправдоподобно живые образы, как фокусник из пустой руки, с улыбкой наблюдая за реакцией зрителей. Его нельзя было прогнать или отмахнуться, как нельзя выбросить часть своей жизни, молодости, того, что пережили сообща впервые и навсегда.
Они вспоминали бывший гарнизон, каждую улочку, номера домов, где жили однополчане с семьями. Припомнили забавные случаи из армейской жизни, проделки молодых пилотов и курьезы с начальством; общих друзей, сослуживцев Семена — все то, что было дорого обоим, и голоса их становились мягче, глаза доверчивее, не было теперь правых и виноватых; может быть, только сейчас они поняли, как велико и важно было то, что их объединяло.
Когда-то, очень давно, Семен Иртеньев, поддавшись внезапно охватившей его страсти, ушел от жены и маленькой дочери. Все последующие годы он оправдывал себя: любовь все искупает, человек не должен отказывать себе в счастье, а разрыв с дочерью произошел не по его вине. «Человеку легко обелить себя, если очень постараться для собственного успокоения совести», — думал он, глядя на измученное лицо Лизы. Каждая морщинка на этом лице тянулась отметиной горечи и разочарования, все вместе они неуловимо складывались в маску страдания; неуверенный взгляд придавал отпечаток растерянности всему облику Лизы, словно она так и не поняла за все эти годы, что же с ней произошло.
Он замолчал посреди разговора, не отрывая взгляда от ее лица, как будто увидел что-то страшное.
Матвей и Аня тем временем целовались на кухне. Матвей стоял на одной ноге. Аня, обхватила его и удерживала в равновесии, испытывая сладостную потребность, столь естественную для женщины, защитить любимого, окружить своей заботой. Раньше он не давал ей такой возможности.
— Отлично! Весьма трогательно! — внезапно раздался голос Сережи. Он стоял в дверях и смотрел на них злыми глазами. Вид у него был взъерошенный, куртка расстегнута; до кухонного помещения он прошел в ботинках, наследив лужицами воды и снега.
— Вы шибко-то не радуйтесь. Милуйтесь пока, голубки, не буду вам мешать, но завтра с утра мы уезжаем, — объявил он с мстительным вызовом.
— Вот еще! — возмутилась Аня. — Мы вполне можем задержаться на три дня.
— Ни фига! С утра отчалим, собирайся, — не сбавил приказного тона Сережа.
— Постыдился бы, — противилась Анна, — брат, можно сказать, ранен, за ним уход нужен, а ты мечтаешь пораньше смыться.
— Ха-ха, ранен! За что боролся, на то и напоролся. Всего лишь издержки его профессии, а для нас не повод откладывать важные дела в Москве. А у меня дел в Москве, как у кошки блох…да, представьте себе… И мне надо срочно ехать!..
— У тебя во вторник день рождения. Мы рассчитывали отметить здесь всей семьей.
— Велика важность. Отмечу в Москве с друзьями.
— Сережа, не строй из себя изверга. Кто-то должен ходить в магазин, готовить, стирать, как мы оставим папу и Матвея без помощи?
— Ты одна, что ли, такая заботливая? Не боись, сочувствующих баб полно. Будь уверена, сбегутся, как только мы выйдем за порог.
— Он издевается над нами, — пожаловалась Аня, когда Сережа вышел. У Матвея в глазах плясали смешинки. — И ты не лучше! Два сапога — пара. Это правда, что сбегутся? Кошмар! А-а, знаю, что мне делать! Заберу тебя с собой. Будешь поправляться в Москве.
— Никак нельзя, Анечка, сюда уже комиссия нагрянула, выясняют причины аварии, еще неизвестно, что накопают.
— Будем надеяться, что тебя выгонят из армии.
— Жестокие слова. И ты будешь любить безработного парня, да еще без всякой профессии?
— Ты еще достаточно молод, чтобы переучиться.
— Лучше звони мне почаще. Как только поправлюсь, постараюсь приехать на денек.
— Так и будем мотаться взад-вперед? Нам надо что-то решать, Матвей!
— Анечка, не мучь меня. Я не знаю решения, и ты его не знаешь. Оставим пока все, как есть.
Глава 12
— Счастлив вас видеть! — воскликнул Огнивцев, поднимаясь навстречу Анне из-за стола в своем роскошном рабочем кабинете. — Какой приятный сюрприз! Уже не чаял с вами встретиться. — На нем был голубовато-серый пиджак, рубашка в цветочек, отливающая перламутром. На каждой руке по тяжелому перстню, распахнутый воротник рубашки демонстрировал массивную цепь на пухлой белой груди. Его розовые губы и прозрачные выпуклые глаза вызывали в Анне сильнейшее раздражение, граничащее с отвращением.
— Так уж и не чаяли, — насмешливо отозвалась она. — Вашей хватке можно позавидовать. Вы опутали моего брата своим липким гламуром, как сетью. Я почти его не вижу, он поздно возвращается домой, ему без конца звонят какие-то девицы и томным голосом спрашивают Сержа. Я периодически вытаскиваю его из ночных клубов, ресторанов, а сегодня он вообще не пришел ночевать. В ответ на мой звонок наглый женский голос попросил Сержа не беспокоить. Все это ваших рук дело, и я намерена положить этому конец!
— Боже, как вы хороши! Негодование красит вас необыкновенно! — всплеснул руками Огнивцев. — Садитесь, прошу вас. Сейчас мы все спокойно обсудим. — Он нажал на кнопку, и в ту же секунду в дверях появилась кокетливая вертлявая секретарша с острыми глазками. По лицу ее струилась патока преувеличенного внимания к шефу. — Диночка, нам кофе, пожалуйста. — Девушка кивнула и исчезла.
В просторном помещении витал запах дорогой парфюмерии, у стен стояли кусты растений в кадках, над вычурным диваном, обитым коричневой кожей, совсем некстати висела большая картина в стиле модерн; на журнальных столиках были разложены глянцевые журналы.
— Анна, дорогая, не понимаю вашего гнева. Я предоставил Сереже возможность хорошо зарабатывать, им заинтересовались влиятельные представители шоу бизнеса. Конечно же, он пользуется успехом у женщин, а как бы вы хотели? Ваш брат взрослеет, становится красивым мужчиной, поклонение девушек нам только на руку. Все это составляющие успеха. Он весьма перспективен, — притягателен, бесподобно двигается, в нем редкое сочетание изящества, гибкости и силы. Да, у меня есть хватка, я обещал, что сделаю из него звезду, и обещание свое выполню.
— Сережа чистый, неопытный юноша, он никогда не вращался в кругу акул, подобным вам и вашему окружению. — Аня была настроена воинственно. — Ему едва исполнилось семнадцать. Обмануть его ничего не стоит, а вы этим воспользовались. Я боюсь за него, сколько таких мальчиков ваша индустрия перемолола и выплюнула. Я подам на вас в суд, вы слышите?! За растление несовершеннолетнего!
— Какой суд, Анечка? — Огнивцев расхохотался с деланным добродушием. — Ни один суд не усмотрит в моих действиях состава преступления. Разве я принуждал к чему-либо вашего брата? Разве мы держим его здесь силой? — Он доверительно пригнулся к Анне и произнес с особым значением: — Но если вы меня