ир огромного авиалайнера. — Аня воодушевилась. — Это не маленький, маневренный самолет, а тяжеленная машина, которая слушается только тебя. Порой я вижу все как наяву, слышу, как ревут двигатели, самолет замирает и дрожит в напряжении на исполнительном старте, затем мощным рывком устремляется вперед. Ты тянешь штурвал на себя, и серебристая громадина плавно начинает набирать высоту. Я всегда с благоговением наблюдаю в аэропорту, как взлетают воздушные лайнеры. В них есть особенное величие, одушевленная красота сильной и гордой птицы. А какая панорама открывается пилотам из кабины — экзотические страны, величайшие горные хребты, слепящие синью океаны …
Анна ходила перед Матвеем, с увлечением размахивая руками. Он следил за ней с улыбкой, как за ребенком, которому надо позволить выговориться.
— Ты-то откуда знаешь, что видно из кабины? — Матвей перехватил Аню и поцеловал.
— Видела по телевизору, остальное подсказало воображение. А землю с высоты и облака вблизи ты сам мне показывал, лебедь мой белокрылый.
— Странно истребителя сравнивать с лебедем. Логичнее было бы назвать коршуном, ястребом, беркутом…
— Чужих — да, но не своих, родных. У нас «Стрижи», «Русские витязи», «Небесные гусары» — названия поэтические.
— А вот и не угадала, есть «Беркуты» — вертолетная группа.
— Хорошо, сдаюсь. Тебе лучше знать. Я скоро уеду, а ты думай над тем, что я сказала. Не говори сразу «нет». — Она приложила пальцы к его губам. — Будь осторожен, береги себя и помни не только о Сереже, но и обо мне.
— Как бы не так, я не мазохист.
— Хочешь вычеркнуть меня из памяти?
— И не утопист…
— Могу дать тебе исчерпывающую характеристику: ты упертый вояка и крылатый сорвиголова — так устраивает?
— Тоже вполне поэтично. Как это у вас, женщин, все складно выходит?
— В вас, военных летчиках, есть необычное сочетание поэзии и жесткости. Достаточно было послушать вчера Нагатина. Мне трудно понять психологию военного. — Она заколебалась, бросая на него несмелые взгляды. — А что, если тебе придется нажать на гашетку не в учебных условиях, а в реальных?
Он медлил с ответом, очевидно подыскивая слова, чтобы ответить помягче.
— Анечка, не буду долго и высокопарно распространяться, пойми одно: юноша, поступающий в военное училище, отлично представляет, на что идет, и поступает он с полным сознанием того, что будет служить, то есть выполнять приказы, воевать, если понадобится, управлять военной техникой и применять ее в настоящем бою. Именно так нас готовит военное училище. Не думаю, чтобы кто-то поступал туда сдуру.
— Матвей, — окликнул Сережа.
Он только поднялся с постели, побродил по дому и, не обнаружив ни одной живой души, догадался выглянуть на улицу. Юноша был бледен, под глазами темные круги. Накануне пришел поздно, ни с кем не разговаривал, но Аня, ложась спать, слышала, как он плакал в подушку.
— Иду, иду, зайди в дом, простудишься, — заторопился Матвей.
Аня пошла за ним, но безотчетно оглянулась, как нередко случается со многими — чей-то взгляд или присутствие вдруг заставляет обернуться. Она увидела Татьяну, которая деловито вышагивала по направлению к дому. Аня остановилась, затем повернула Татьяне навстречу, вышла за калитку и встала у незваной гостьи на пути.
— Что-то я в толк не возьму, по какому поводу ты к нам зачастила, — холодно произнесла Аня. — Вчера долгонько засиделась. Ты излишнее рвение не проявляй, как-нибудь без тебя обойдемся.
Татьяна стояла перед ней, приоткрыв рот, сдерживая дыхание после быстрой ходьбы; белый пар слетал с ее полных губ, высокая грудь бурно вздымалась под распахнутой шубкой.
— Ты, может, и обойдешься, — возразила она, дерзко сверкнув глазами, — а Матвею моя забота необходима. Он меня не отвергает, а ты чего не в свое дело суешься?
У Ани вдруг непроизвольно подогнулись колени, и она схватилась рукой за ограду:
— Ты…ты что болтаешь…как это не отвергает? Что ты несешь, подлая?…
— Крепче держись, не упади, — яростно надвинулась на нее Татьяна. — Что, поплохело тебе? Ты хвостом вильнешь и уедешь, развлекаловку себе здесь устроила, мало тебе в Москве фирмачей да олигархов, мать их!..Везде успеваешь, там добра хапнуть, здесь настоящего мужика спробовать, чем не жизнь? Любая позавидует. А поухаживать за этим мужиком слабо? Он ходить не мог, а ты его преспокойно бросила. Как же, мы ведь такие занятые, да такие утонченные, возвышенные, прямо унесенные до ветру!.. Дура ты стоеросовая! Мужик — он и есть мужик, ему женская ласка нужна, а уж я умею приголубить со всей душой, не в пример тебе, столичная финтифлюшка!
— Замолчи, — прошептала Аня, — ты все врешь… Ты это нарочно…
Татьяна ядовито расхохоталась:
— Спроси у него…Да вот он идет. Сейчас посмотрим, сможет он солгать мне в глаза.
— Что здесь происходит? — с тревогой спросил Матвей. — Услышал, что кричат на улице… Таня, иди домой, немедленно, забыла, где находишься?!
— За нее заступаешься?! Да ей на тебя плевать!.. Матвеюшка, сахарный мой, — вдруг сменила она гневный тон на просительный и обвила его шею руками, — скажи ей пусть больше не приезжает. Разве нам плохо вдвоем? Я к тебе жить приду, только позови, я тебя любить, беречь буду, а ей ты не нужен, неужто сам не видишь?
Анна смогла только перевести застывшие зрачки на Матвея, горло у нее перехватило — звука не выдавить. Она увидела, как затвердело его лицо, суровые морщинки обозначились между бровями и сжались губы. Он разомкнул Татьянины руки и отстранил ее от себя, а дальше Аня не стала смотреть, повернулась к ним спиной и пошла к крыльцу — споткнулась два раза о ступеньки.
— Что там за свара? — надтреснутым голосом окликнул Сережа из кухни и, не получив ответа, вышел в коридор.
Анна механически подняла на него одичалые глаза и нетвердыми шагами прошла мимо в отведенную ей комнату.
— Аня, а ну стой… что еще стряслось? Аня, Ань! Посмотри-ка на меня! Тебя что ли Танька обидела? Да?!.. Ну точно!.. — Он шумно задышал носом и сжал кулаки. — Ах ты, дрянь! Сейчас я ей, шпендре паршивой, ручонки пообломаю. — Он выскочил в одной рубашке и тапочках на мороз и побежал к калитке. — А ну пошла отсюда вон! — закричал он с неоправданным исступлением. — Вон, я сказал! Дрянь! Дрянь!.. У нас несчастье, а тебе все неймется?! На хрена ты приперлась? Зуд у тебя, тварь поганая?!Убью-ю-ю!.. — Дальше совсем неразборчиво: по-видимому, с юношей случилась настоящая истерика.
Матвей схватил брата, тот трясся и рвался, как безумный, было очевидно, что горе его выплеснулось в столь неприглядной форме.
Матвей махнул рукой Татьяне; та уже торопливо уходила, скользила плоскими подошвами сапог по укатанному снегу, испуганно оглядываясь. Из домов напротив вышли соседи посмотреть, что за шум у калитки Иртеньевых.
— И чтоб забыла сюда дорогу! Попробуй сунься еще!.. Паршивая дрянь!.. — неслось ей вслед.
Матвей потащил брата к дому, почти понес. Аня, совершенно раздавленная, стояла на крыльце не в силах стряхнуть оцепенение. Матвей протолкнул Сережу в прихожую, рывком задернул туда же Анну и захлопнул дверь.
— Так, дурдом прекратить! Сережа, успокойся. Тихо, тихо, — повторял он, волоча парня к дивану. — Ложись-ка, вот так, тебе надо еще поспать. Лег поздно, встал рано — нервы и не выдержали.
Говоря это, он укутывал дрожащего юношу пледом; у Сергея стучали зубы. Аня принесла шерстяное одеяло из спальни. Они посидели рядом с братом, пока тот не затих; скоро выяснилось, что он и в самом деле заснул. Лицо у него было измученным, он прерывисто дышал во сне, как дышат больные с высокой температурой, но постепенно дыхание выровнялось, и Матвей с Аней смогли оставить его одного.
Анна прошла в свою спальню. Дверь от комнаты запиралась на обыкновенный крючок. Аня закинула крючок в петлю и стала складывать в дорожную сумку свои вещи и косметику. В голове у нее по-прежнему был полный вакуум, лишь свербела одна мысль: надо поскорее уехать. Жаль, что не уехала с мамой: рассчитывала остаться здесь еще на несколько дней. Придется теперь возвращаться в электричке: в гарнизон их привез Богданов на своей машине, а ее осталась в Москве,
Дверь дернули снаружи и голос Матвея сказал:
— Аня, открой, нам надо поговорить.
Она в страхе замерла, как злоумышленник, застигнутый на месте преступления. Только бы не вошел! Что ему стоит сорвать крючок? Вся надежда на то, что он поостережется создавать шум, когда Сережа спит. Видеть Матвея, а тем более говорить с ним она сейчас не могла. Он не уходил и очень тихо постукивал в дверь. Аня прокралась на цыпочках к окну, со всеми предосторожностями приоткрыла раму, выбросила во двор сумку, потом вылезла сама и, пригибаясь, потрусила к калитке.
Уже сидя в электричке у широкого окна, она увидела, как вдалеке устремился в небо истребитель; ей стало душно и больно в груди. Она достала мобильный телефон и набрала сообщение Матвею: «Я в поезде. Еду домой. Пусть Сережа свяжется со мной, когда проснется. Ты мне не звони».
Глава 14
Прошел февраль, за ним пролетел слякотный апрель. В начале мая весна по-настоящему куражилась: выдавала волшебные деньки, напоенные солнцем и бередящими душу ароматами, то вдруг с ночи сыпала мелким неутомимым дождичком; утром через силу светало.
Тёмка, как всегда, хныкал и не хотел вылезать из постели. Сережа тоже просыпался с трудом — на рассвете сон юных людей крепок. Аня вставала раньше всех, чтобы успеть принять душ, потом ванную занимал Сережа, наконец из спальни, свесив бессильно руки и волоча ноги, выходил Тёмка. Лицо его являло собой укор всему окружающему миру. Утром ему все было нехорошо, все раздражало и решительно не нравилось. Аня с Сережей одевали мальчика сообща: сам он сидел в бездействии, обиженно выпятив нижнюю губу.
День катился к вечеру как по ровному желобу, с утра каждому свое — детсад, школа, работа — дальше допускались варианты.
С Сережей со времени последнего эмоционального взрыва произошла необъяснимая метаморфоза: он без видимых причин для окружающих буквально за месяц обрел несокрушимое спокойствие — возможно, чисто внешнее, но вполне убедительное. Он больше не походил на ранимого впечатлительного юношу, совсем наоборот — выглядел человеком, который твердо знает, что делает и что говорит.