— Мое воспитание! — одобрительно крякнул Семен Павлович.
— Ну спасибо, утешил!
— Да ерунда, Анечка, разок сердце прихватило — и вдруг прошибла страшная мысль: ведь так и помереть недолго, а дочку с внуком не повидал…
— Почему ты меня раньше не искал?
Семен Павлович опустил голову:
— Боялся, внутри накрепко засел страх, что ты меня знать не захочешь. Кем я должен был выглядеть в твоих глазах? Что тебе мать наговорила, я ведь не знал. Сначала найти не мог. Наш полк стоял тогда в другой области, и вдруг Лиза исчезла вместе с тобой. Потом меня отправили в Афганистан. Вернулся в восемьдесят восьмом. А через год Сережа родился. Знаешь, дочка, жизнь порой так закружит, что и оглядеться некогда. И все же я продолжал поиски, вспомнил, что у Лизы в Москве тетка бездетная жила. Лиза мне как-то говорила, что тетя хотела ее у себя прописать, чтобы было кому квартиру оставить.
— Да, мы у тетки жили, — невесело подтвердила Аня. — Она нас у себя прописала, только потом поедом ела, все кричала, что нищих облагодетельствовала, тиранила нас с матерью, как могла, издевалась пятнадцать лет, то выгнать грозилась, то под суд отдать — пока ее кондрашка не хватил с досады за собственное великодушие, царство ей небесное.
— Адрес ваш мне удалось разыскать в девяносто седьмом, после того, как я в первый раз вернулся из Чечни, — продолжал Семен Павлович. — Написал Лизе, в ответ получил сухую просьбу дочь не беспокоить: Аня выходит замуж, счастлива, об отце не вспоминает, и, кроме вреда здоровью и душевному спокойствию наша встреча ей ничего не принесет. Ладно, скрепился я, надо еще подождать, думаю, потом съезжу сам в Москву, будь что будет. Поехал, пошел по известному адресу, только ты уже у супруга жила, а где — Лиза напрочь сообщить отказалась. Мы тогда с ней сильно повздорили. Она кричала на весь подъезд: «Уйди, ты ей не нужен, ты для нее умер, так и знай!», и многое другое…
— Боже мой, если бы я знала, папа… — Аня обняла отца. — Но теперь все будет хорошо, поедем в Москву, покажем тебя лучшим врачам…
— Не-не-не, и думать забудь, теперь, когда у меня все есть, чтобы я по больницам валялся…
На крыльце раздался топот. По ступенькам сбежал Сережа, крепко держа за руку Тёмку.
— Мам, Сережа мой дрруг! — счастливо сообщил Тёмка, подбегая к матери.
Сережа тем временем устремился к беседке, уселся напротив Тани и, ни слова не говоря, сосредоточил на ней насмешливый и довольно циничный взгляд. При этом он забрасывал в рот кусочки печенья и, пережевывая, издевательски скалился. Матвей опустил ресницы с таким видом, будто ничего не происходит. Татьяна заерзала на скамейке, потом поднялась:
— Я пойду, дома дел полно. До свидания, Семен Павлович. Всем спокойной ночи.
Матвей поднялся, чтобы проводить ее, они вышли за калитку и говорили о чем-то, пока рядом не возникла худощавая фигура Сережи. Он был в синем спортивном костюме, в кроссовках, руки в карманах, чуть сутулился. Ростом Сережа догнал старшего брата, и из-за юношеской худобы казался долговязым. Матвей же был отлично, пропорционально сложен, под одеждой угадывалась развитая мускулатура.
Должно быть, военные летчики много тренируются, подумала Аня, ведь им приходится выдерживать большие перегрузки.
— Кто настоящий отец Матвея? — спросила она, наблюдая за троицей у калитки.
— Нора о нем не рассказывала. Это как раз тот случай, когда отец никогда не интересовался ребенком. Насколько я знаю, Нора до меня не была замужем.
— Понятно, ошибки молодости…А парень хорош!
— Хорош, хорош, парень что надо!
Татьяна пошла вдоль домов по грунтовой дороге с накатанными колеями. Матвей обхватил Сережу за плечи, и братья медленно вернулись в садик.
Глава 4
Наутро Аня проснулась рано, но оказалось, что Сережи и Матвея уже дома нет.
Аня и Тёмка разделили завтрак в обществе Семена Павловича и решили побродить по городку. Тёмка с вызывающим видом путешествовал по незнакомой местности с игрушечным автоматом через плечо, как подобает настоящему военному.
Улочки авиационного городка были живописные, зеленые — сейчас кроны деревьев трепетали осенним багрянцем на легком ветру; по тротуарам стлалась палая листва, кое-где высились желтые кучки собранных накануне листьев, скромные сельские домики чередовались с девятиэтажками; ближе к аэродрому — двухэтажные каменные дома, похожие на казармы. По улицам ездили УАЗики, крытые военные грузовики, на обнесенной крашеным заборчиком площадке молодые люди в военной форме разминались с пудовыми гирями — перебрасывали из руки в руку. Несколько детей и пожилых женщин с интересом наблюдали за ними из-за забора. Аня с Тёмкой тоже посмотрели на упражнения и пошли дальше, миновали длинное здание школы в три этажа — перед фасадом на постаменте высился списанный, печальный, как показалось Ане, истребитель.
Ноги сами понесли ее в ту сторону, откуда доносился гул двигателей, рев форсажей, тянуло запахом керосина.
За городом раскинулся пустырь — полоса сухих рытвин, поросших пожухлой травой, а дальше начиналось ограждение летного поля, и вот там-то на полпути, на желтом холмике, Аня с Тёмкой обнаружили Сережу. Он сидел на земле, скрестив ноги, и смотрел в небо.
— Сережа! — воскликнула Аня. — Я думала, ты в школе.
Тёмка подбежал к «дрругу» и уселся рядом, старательно подобрав под себя ноги тем же манером, что и Сережа.
— Ты куда смотришь? — Тёмка, щурясь, настойчиво заглядывал Сереже в лицо.
Тот посмотрел на мальчика и погладил его по головке.
— Это Матвей летает? — догадалась Аня.
В небе с ревом проносился над головой самолет и исчезал в воздухе так, что разглядеть его было невозможно; через какое-то время снова нарастал вой двигателей, тогда можно было различить в вышине крошечную крылатую машину.
Сережа не отвечал, но губы его шевелились, он что-то бормотал как бы про себя. Аня разобрала несколько слов:
— Переворот … петля… полупетля … горизонтальная бочка … фиксированная бочка … боевой разворот … косая петля … полупереворот … бочка…
— Сережа, что такое «бочка», объясни, пожалуйста, мне тоже хочется знать.
Тот посмотрел на Аню с сожалением, как на безнадежную невежду:
— Фигура высшего пилотажа, у нас каждый ребенок знает.
— Так то у вас… — протянула Аня. — А ты говорил, что не увлекаешься самолетами.
— Не увлекаюсь, — упрямо повторил Сергей, — но разбираюсь, это разные вещи. У нас в классе много детей летчиков, только о самолетах и говорят, поневоле начнешь разбираться. — Лицо его омрачилось, в глазах сверкнуло злое отчаяние. — Они ведь все помешанные, их отцы, деды, и Матвей такой. Он без неба жить не может. Для него вся жизнь в том, чтобы летать. Думаешь, его хоть что-то может остановить? Никогда! Они — пленники небес, так и пропадают в небе, как Сент-Экзюпери, как мама моя — села в самолет и пропала. — У Сережи вырвался горький смешок, как короткое рыдание: — Получила то, к чему стремилась! А те жалкие останки, что потом нашли и захоронили — не ее, я знаю. Никто из них не возвращается; в какой-то момент они слишком близко подбираются к Богу и уже не могут вернуться, попросту не хотят. — Юноша судорожно всхлипнул.
Аня обхватила его голову и прижала к себе:
— Это не так, Сережа, родненький, ты сам себя запугал. Папа ведь жив, ногу потерял на войне, но ведь жив…
Сережа резко вырвался и разразился саркастическим смехом:
— Папа жив? Ты ему в глаза как следует смотрела? Не смотрела? Так посмотри! Там ведь одна смертная тоска! Сколько еще он протянет без неба? Год? Два? А ведь ему всего пятьдесят четыре. Нет, говорю тебе, никто из них не возвращается, никто!
— Господи, Сережа! Как страшно то, что ты говоришь!
Он вдруг схватил ее за руки и горячо заговорил, и глаза у него были горячие, сам весь дрожал, как в лихорадке:
— Ань, возьми меня с собой, а? Я буду себя хорошо вести. Буду пай-мальчиком. Не хочу здесь больше оставаться. Не могу! — Ему как будто пришла в голову счастливая мысль, и он болезненно обрадовался: — Я буду за Тёмкой смотреть. Подумай, мы с ним ладим, тебе же легче станет — я буду с ним играть, гулять…
— Сережа, остановись, зачем ты просишь? — вскричала Аня в совершенном ужасе. — Да я сама тебя должна умолять. Я счастлива тебя забрать…только…Ты это серьезно? Не смеешься надо мной? А если завтра передумаешь? У тебя здесь друзья, школа, подумай, не настраивай меня зря…
— Так возьмешь? Спасибо. Я сразу в тебе почувствовал…Нет, не передумаю. К черту школу! Главное — папу и Матвея убедить. Но ты сможешь… Скажи — Москва, хорошее образование и все такое, сама придумай… — Щеки юноши пылали, он больно сжимал Ане руки в порыве благодарности.
У Ани в мыслях и чувствах воцарился полнейший беспорядок. Она не знала, радоваться ей или опасаться: во всем поведении Сережи сквозила какая-то необузданность, он словно был не в себе, как будто с головой бросался в пропасть, не думая о последствиях. Одно очевидно: мальчику плохо, он страдает, мечется, и она обязана ему помочь.
Прежде всего надо успокоиться самой и успокоить его.
— Сереженька, мы сейчас пойдем домой, и все обсудим с папой. Подумай, ему нельзя нервничать. Прежде всего надо выяснить, как он отнесется к твоему отъезду. Конечно, я скажу, что инициатива исходит от меня — я предложила, а тебе мое предложение понравилось. Мы будем часто приезжать, а если папа захочет, то сам может гостить у нас неограниченное время. Не вижу особых причин, по которым он стал бы возражать.
В небе нарастал оглушительный рев двигателей, все ближе и ближе. Самолет вошел в пике. Сережа стиснул зубы и зажал уши руками.
Матвей появился во второй половине дня. На нем был камуфлированный летный комбинезон без всяких нашивок или знаков отличия, под комбинезоном тельняшка, на ногах — летные ботинки с ремешками у щиколоток
Он снова сделался немногословен, как человек, занятый своими мыслями; от еды отказался, так как пообедал в офицерской столовой, вышел из дому и ходил по саду, погруженный в раздумье. Аня следила за ним из окна. Она решила в первую очередь обсудить больную тему с Матвеем, и лишь после этого посвятить в суть проблемы отца. Момент был удачный: Тёмку развезло на свежем воздухе, и после обеда он уснул, Семен Павлович тоже прилег отдохнуть. Сережа, с утра пребывавший в нервозном состоянии, не выдержал и сбежал куда-то, предоставив Анне единолично разбираться в семе